Фэнуш Нягу - Восемнадцать дней

— Ты, видать, ошалел? — не выдержал Доду. — Хочешь остаться в стороне.

Инвалид отодвинулся от бочки и застыл, опершись на палку. В глазах у него сверкали холодные молнии.

— Не смотри так, — все еще спокойно остановил его Мэкицэ. Он перестал давить виноград и принялся мыть ноги в корытце с водой, принесенном Тией. — Где это написано, что я непременно должен вслед за вами вступить в коллектив? Выходит, коли вы прыгнете в колодец, то и я должен?

— Так вот что значит для тебя коллективное хозяйство… колодец?

— Нет, пока еще ничего не значит! В таких случаях нельзя идти на поводу, — уже мягче проговорил Мэкицэ, стараясь успокоить инвалида. — Каждый должен поступать по своему разумению. Никто не может решить за тебя, как тебе жить.

— Вижу, что ты хорошо вызубрил урок, — презрительно пробормотал Доду.

— Ну, ты полегче, — повысил голос Мэкицэ, поняв, что инвалид намекает на Тию. Но сделал он это не для того, чтобы защитить ее, а чтобы не подумали, что он под каблуком у жены. — Почему ты считаешь, Доду, что я не могу сам рассудить и позаботиться о себе?

— И так все ясно, — проворчал инвалид.

— Гляди, пущу в тебя этим корытом, — взбеленился Мэкицэ. — Ты, видно, вздумал, что кто-то другой может решить за меня это дело?! — Мэкицэ вынул ноги из корыта и зашлепал босиком к инвалиду. — Неужто ты вообразил, что я отдам свою землю? Ведь после этого мне останется только побираться или бегать, как Бумбу, от одного к другому в поисках работы — к Бобейке или к Илие Цигэу? Ведь я уже испытал это прежде… Знаю, чем это пахнет, и врагу не пожелаю попасть в такой переплет.

— Выходит, мы окончательно одурели и хотим снова стать холуями, — вспылил Доду.

— Это ваше дело, — спокойно ответил Мэкицэ, — но землю я не отдам.

Только теперь Тэнэсаке будто встряхнулся от сна.

— Так ведь речь не идет, чтобы ты ее отдавал, товарищ Мэкицэ.

— Знаю я, каковы дела, товарищ Тэнэсаке… Читал… Да ведь все равно отдавать надо, а на это я не пойду.

— Так вот, значит, каковы дела, — скорее для себя повторил Тэнэсаке. — Ладно. Выберу как-нибудь время, зайду к тебе, и обсудим все вместе.

— Приходи, товарищ Тэнэсаке… Только толку от этого не будет.

Инвалид все еще не мог себе представить, что с этой минуты Мэкицэ расходится с ним. Он взял его за локоть и резко повернул к себе.

— И ты это серьезно? — спросил он приятеля, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Неужто стану дурака валять, как Киилэ рБумбу?

Так закончился тогда их спор. Мэкицэ снова с трудом оторвался от мыслей, словно вынырнул из стоячей воды. Тия все еще была настороже и зорко следила за происходящим. Кирилэ и Минэ Пуйя снова не прочь были выпить. Мэкицэ, высоко подняв кувшин, налил им, будто стараясь плеском вина расшевелить их.

— Расскажи, Кирилэ, — заговорил он с усмешкой, — как тебя записали?

— Знаешь ведь, — ухмыльнулся великан.

— Знаю, да хочу еще раз послушать.

Тия вздрогнула в тени, и лицо ее немного оживилось. Она не могла понять, почему Барбу так нравилось выслушивать эту историю, но все же заинтересовалась. Кирилэ Бумбу вдруг ожил, будто и не пил, он расплылся в улыбке, осветившей круглое, как полная луна, лицо.

— Ну ладно! — согласился он, обрадованный, что может доставить Мэкицэ это удовольствие. — Ночью мы рубили с тобой кукурузные стебли, днем я лег поспать и проснулся лишь к вечеру, чтобы снова пойти на работу. Только вышел на порог, гляжу, а во двор ко мне входят Доду, Георге Влад и Тэнэсаке. Тэнэсаке надвинул шапку на глаза и, как всегда, дремал, Георге Влад весь сиял, словно в гости пожаловал, а за ними ковылял Доду. Как увидел я их, сразу понял, что они пришли насчет коллектива. «Ну постой, думаю, я вас сейчас охлажу, слишком вы уверены в себе». И даже не стал вставать с завалинки. Присели они рядом и улыбаются. Только этот увалень смотрел на мой пустой двор и, наверное, думал про себя: как только он сводит концы с концами? «Посмотрим, куда денется ваша улыбка», — говорю я себе и встаю с завалинки, руки в карманах. А Дида прилипла к окну и таращится, навострив уши. — «Товарищ Кирилэ, — говорит Тэнэсаке, радостно глядя на меня. — Слышал, что ты хочешь записаться в коллектив». — «Не знаю, — отвечаю, — что вы там слышали, но я никогда этого не говорил». — Ха! Ха! Ха! — расхохотался Кирилэ. — Все они подскочили, будто их шилом в зад кольнули, побледнели, заерзали по завалинке, потом переглянулись. «Как, — взбрыкнулся Доду, — да ты же сам мне говорил!» — «Ну и что же, может, и говорил, когда туго было, а теперь подрабатываю, и мне хватает». — «Товарищ Кирилэ, — пустился елейным голосом прорабатывать меня Георге Влад, — коллективное хозяйство такое да сякое, — одним словом, манна небесная и спасение от всех бед». — «Брось, — говорю я ему, — не студи понапрасну глотку, знаю я эти песни. Коли угодно, сам пойду вместе с вами распевать их, как на колядах… Знаю, да не хочу». — «А ну кончай, — насупился Георге Влад. — Знаешь, как у него получается, когда он хочет пустить ребятам пыль в глаза. У кулаков побывал и сразу повернул, пошел на попятный». — «Нет, — говорю, — у меня, дурака, своя башка на плечах, и пусть никто не пытается повернуть ее, все равно не получится, слишком большая она да тяжелая».