Фэнуш Нягу - Восемнадцать дней

— Как он? — спросил Ионеску.

— Дважды терял сознание, но продолжает молчать. Разрешите применить свой метод?

— Это ваше дело. Мне об этом ничего не известно.

— Все ясно, разрешите идти?

Сульфинеску вернулся в лабораторию, где посредине комнаты на столе неподвижно лежал Ванку, весь мокрый, с закрытыми глазами, едва дыша.

— Очнулся? — спросил он у помощника.

— Кажется, нет.

— Сейчас мы его приведем в чувство.

Он достал из шкафчика длинный электрический шнур. На одном конце была обычная штепсельная вилка, на другом — две проволочки, прикрепленные к двум кусочкам железа, круглым, как печати. Сульфинеску приложил одну железку к пятке Ванку, закрепив ее ремешочками, а другую приставил к затылку и коротко приказал:

— Включить!

Ванку затрясся в конвульсиях. Дико закричал. В уголках рта появилась красноватая пена.

— Хватит.

Ванку вытянулся, застонал. Глаза оставались закрытыми.

— Включить! — заорал Сульфинеску.

Ванку заметался, закричал, глаза выкатились на лоб.

— Стоп! Поставь его на ноги!

Надзиратель развязал Ванку, попытался его приподнять, но тот рухнул на пол.

— Поставь на ноги, мать твою так! Кому говорят?

— Он не держится.

— Поставь! — рявкнул Сульфинеску. — Заставь ходить!

В подвал вошел Себастьян Ионеску. Посмотрел на Ванку, который валялся, скрючившись, на цементе.

— Ну как?

— Его надо привести в сознание, господин инспектор.

— Приведите.

Сульфинеску и надзиратель схватили Ванку под мышки и несколько раз тряхнули. Поставить его на ноги не удалось. Колени Ванку подогнулись, голова упала на грудь, глаза были закрыты. Он тихо стонал. По подбородку стекали струйки кровавой пены. Они принялись бить его по щекам. Голова его дергалась от ударов, но глаз он не открывал, от боли не вздрагивал. Не было никаких признаков, что он ощущает удары.

— Приведи врача, — приказал Ионеску надзирателю.

Тот поспешно вышел.

— Положи его на стол, Сульфинеску. Если ты его укокошил, тебе несдобровать. Весь город гудит про эту проклятую голодовку. Надо же, что придумали, — не едят и не пьют! Я тебе говорил, что твои методы не лучше всех остальных. У этих типов особая психология. Я попробую кое-что другое.

Вошел врач. Посмотрел на Ванку, взял его руку, пощупал запястье и пробормотал:

— Гм! Пульс неровный, — и поднял ему веки. — Обморок, — подтвердил он и достал коробочку со шприцем. После укола Ванку открыл глаза, его мутный взгляд скользнул по потолку.

— Очнулся?

— Нет еще, — сказал врач.

Ванку действительно снова закрыл глаза.

— Очень уж вы усердствуете, господа, — продолжал врач. — А потом зовете меня, чтобы я составлял фантастические медицинские заключения.

— Что, подыхает? — спросил Ионеску.

— Пока нет. Но если продолжит голодовку и не будет пить, я не исключаю такого исхода.

— Отнести в камеру! — распорядился Ионеску и вышел вместе с врачом.

Двое надзирателей отнесли Ванку в камеру. Когда они вышли, Бота торопливо подошел к нему и сказал:

— Надо его переодеть, чтобы он не простудился.

Его раздели.

— Давай твою рубашку, она, наверное, ему подойдет. А ты — брюки, вы примерно одного роста, на вот и мой пиджак.

Мокрую одежду выжали и разложили на нарах, чтобы просушить.

Ванку стонал.

— Оставьте, не надо! В городе всё знают. Я слышал, как они об этом говорили. Сульфинеску пытал меня током. У них ничего не вышло…

Измученный, он уснул. Остальные смотрели на него молча. Бота носовым платком вытирал ему лоб и волосы.

— У него жар. Только бы ему не заболеть.

Ванку вздрогнул. Не открывая глаз, тихо сказал:

— Я не заболел. Прикиньтесь, что потеряли сознание. Когда бьют, не напрягайтесь. Придет врач, будет поднимать веки, закатите глаза. Я не заболел. Устал очень.

И снова уснул. В этот день больше никого не вызывали на допрос. Пришел надзиратель, принес еду и ведро воды. То и другое выплеснули в парашу.

До вечера они пролежали на нарах в полном оцепенении, лишь изредка нарушая молчание. Ждали. В какой-то момент Балинт сказал:

— Я будто пьяный и налит свинцом — не шевельнуться.

— Ничего ты не чувствуешь, малыш, — отозвался Бота. — Тебе это просто кажется. Ты подумай о чем-нибудь другом. Нет ли у тебя девушки, с которой ты гулял по вечерам, ходил в кино?

— Нет.

— Как же так?

— Очень я одет плохо, девушки нос воротят.

— Еще чего, разве дело в одежке?

— Видать, в одежке. С нее начинается.

— Просто ты не знаешь, как за них взяться. Вот я сейчас про себя расскажу, чтобы ты знал, как надо действовать.