Элис Сиболд - Милые кости [litres]

– Папа?

– Да, родная.

– Я это сделала. Пробралась к нему в дом. – Она дрожала, едва удерживаясь от слез.

Мама задохнулась:

– Что я слышу?

Но моя сестра даже не взглянула в ее сторону.

– Смотри, что я раздобыла. По-моему, это важно.

Она разжала руку и протянула ему скомканный лист, который сберегла в падении с крыши.

У папы в памяти всплыла фраза, которую он вычитал утром. Глядя Линдси в глаза, он процитировал:

– «Состояние, к которому легче всего привыкнуть, – это состояние войны».

Линдси сунула рисунок ему в руки.

– Я пошла за Бакли, – сказала моя мама.

– Ты даже не посмотришь, мам?

– У меня нет слов. С вами побудет бабушка. Мне надо в магазин, потом курицу жарить. Почему-то все забывают о доме и семье. А у нас в семье растет маленький ребенок. Словом, я ухожу.

Бабушка Линн проводила мою маму к черному ходу, не пытаясь ее удержать.

После ее ухода Линдси взяла Сэмюела за руку. В словах, нацарапанных рукой мистера Гарви, мой отец увидел то же, что и Линдси: скорее всего, это было описание моей могилы. Он поднял голову:

– Теперь ты мне веришь?

– Верю, папа.

Переполняемый благодарностью, мой отец решил срочно сделать телефонный звонок.

– Пап, – окликнула Линдси.

– Да?

– Кажется, он меня заметил.

Не знаю, что может сравниться с тем блаженством, которое охватило меня оттого, что сестра осталась целой и невредимой. Всю дорогу от наблюдательной вышки до дому меня трясло от пережитого страха: ведь я могла потерять ее там, на Земле. Как последняя эгоистка, я переживала не за родителей, не за Бакли, не за Сэмюела, а только лишь за себя.

Из кафетерия мне навстречу вышла Фрэнни. Я даже не подняла головы.

– Сюзи, – позвала она. – У меня к тебе дело.

Она увлекала меня к старомодному фонарному столбу, а потом еще дальше, в темноту, и вручила сложенный вчетверо листок бумаги.

– Когда успокоишься, изучи вот это и сходи, куда указано.

Через пару дней, следуя плану местности, начерченному на том листке, я пришла на поле, которым прежде почему-то любовалась только издали. На плане пунктиром была обозначена тропинка. Волнуясь, я разыскивала просвет среди рядов пшеницы. Когда он мелькнул прямо по курсу, листок бумаги растворился у меня в руке.

Впереди росло старое раскидистое оливковое дерево.

Солнце стояло в зените; перед оливой зиял просвет. В следующую секунду я увидела, что пшеница сбоку от него идет волнами, будто сквозь нее пробирается крошечное создание, не достающее до колосьев.

Она была маленькой для своего возраста – точь-в-точь как на Земле. В ситцевом платьишке, обтрепанном на подоле и манжетах.

Мы столкнулись лицом к лицу.

– Я сюда прихожу почти каждый день, – сказала девочка. – Люблю слушать шорохи.

И точно: кругом, сопротивляясь ветру, шуршала пшеница.

– Ты знакома с Фрэнни? – спросила я.

Малышка серьезно кивнула.

– Она дала мне план этой местности.

– Значит, ты готова, – заключила она и, находясь в собственной небесной сфере, стала кружиться, да так, что юбочка раздувалась колоколом.

А я присела под деревом и смотрела.

Когда ей наскучило кружиться, она подошла ко мне и, отдуваясь, устроилась рядышком.

– Меня звали Флора Эрнандес, – сказала она. – А тебя как звали?

Я назвала свое имя, а потом расплакалась от нашей общей беды – это оказалась еще одна девочка, которую он убил.

– Скоро и остальные подтянутся, – сказала она.

Флора опять закружилась, а на поле появились другие девочки и женщины, которые разбрелись в разные стороны. Наша душевная боль переливалась от одной к другой, как вода из стакана в стакан. Рассказывая свою историю, я всякий раз избавлялась от малой частицы, от крошечной капельки собственных мучений. В тот самый день у меня созрело решение поведать о нашей семье. Потому что для тех, кто остался на Земле, ужас – это бытие и повседневность. Как растение, как солнце: его не втиснуть ни в какие рамки.

Сначала им все сходило с рук, и мать была на седьмом небе от счастья. Когда они сворачивали за угол от очередного магазина, она так заливисто смеялась, вытаскивая на свет краденое и похваляясь перед сыном, что Джордж Гарви тоже начинал хохотать и робко ластился к матери, поглощенной новой добычей.

Оба с радостью использовали любую возможность укатить на несколько часов от отца в ближайший городок, чтобы разжиться съестными и хозяйственными припасами. Самым пристойным промыслом был у них сбор металлолома и пустых бутылок: этот мусор они грузили в дребезжащий отцовский фургон, везли в город и сдавали в утиль.