Вячеслав Шугаев - Русская Венера

— Только чур, не плескаться. На полу море будет. Та-ак. Давай голову, поворачивайся, поворачивайся. Ох ты худышечка моя, воробышек сладенький.

Пока Володя потихоньку, ведрами выносил грязную воду, Женя подтирала полы и на кровати расчесывала Светку. Розовенько блестели у нее нос и выпуклый упрямый лбишко. Женя, распаленная, с припотевшей верхней губой и переносицей, завязывала Светке косички рогулькой на затылке, приговаривая:

— Светик спать сейчас будет, косточки-молосточки чистенькие, новенькие. Расти быстро будут.

Володя между тем мылил голову. Женя спохватывалась:

— Володенька, Володенька! Ромашку не забудь. Уж тогда твои золотые так заблестят, так засветятся.

Потом она терла ему спину и, забывшись, приговаривала:

— Ох ты, худоба моя, худоба. Воробышек ты мой…

Он дернулся, чуть не упал:

— Евгения, не болтай чепуху. — Смахнул с глаз пену, оттолкнул ее руки. — Этими глупостями ты меня унижаешь.

— Ну, не буду, не буду…

Тем не менее он долго еще фыркал и, когда Женя выглядывала из-за занавески и просила: «А меня? Вовик, забыл, да?» — отвертывался.

— Ну уж, Вовик, не сердись.

Он что-то бормотал недовольно, но шел, брал мочалку и не столько ею, сколько костяшками пальцев, тер розовую, сильную, упругую Женину спину.

Позже она опять забывалась и выдыхала в темноту:

— Ох ты, воробышек мой…

По воскресеньям они гуляли. Сборы на прогулку Женя превращала в какое-то тревожное, суетливо-паническое действо. «Ой, Володенька, не этот, не этот шарф: тот, что я тебе к Новому году дарила. Светик, сейчас же встань, я тебе для чего брючки гладила!» — металась она между ними, что-то искала в сундуке, в чемодане, доставала, встряхивала, поправляла воротнички, обдергивала, потом так же суматошно собиралась сама.

Но по улице шла чинно, только щеки не могли остыть после сборов. Светка бежала припрыгивая, впереди, а они шли за ней — рука об руку, неспешно переговариваясь. Женя иногда говорила:

— Жалко, что ты не куришь. Закурил бы сейчас…

— Еще чего не хватало!

— Да нет, я так просто.

Летом же ходили на берег или в лес. Однажды в августе пошли за грибами. По тропам, по заросшим дорогам ходили целый день, под конец уже не замирая над россыпями тугих коричневых лиственничных маслят — так их было много.

Возвращались домой. Вдруг Володя остановился, вывернул плечи из-под лямок горбовика и свалил его у горелого пня.

— Ну их к черту! Эти грибы, эти маринады, эти жарехи. Не могу. — И сам сел рядом с пнем.

И Светка уселась, брякнулась прямо на тропу:

— Я тоже никуда не пойду. Устала, реветь охота. — Она в самом деле захныкала.

Женя, тоже запаленная, красная, стояла между ними, не зная, что делать.

— Володенька. Передохнем да пойдем потихоньку.

— Ну его к черту! Не понесу. Не смогу.

И Светка тихонько все хныкала.

— Ах, чтоб вас! — Женя вроде ногой даже топнула. Подошла, взяла Володин горбовик, забросила на плечо, подхватила Светку и так — в охапке — понесла.

Дома впервые долго и тяжело молчала. Володя не поднимал глаз, и Светка задумалась рядом, подперев щеку кулачком. Но вот Женя умылась, попила чаю, повздыхала и подошла к ним. Присела, обняла их за головы, прижала к груди.

— О-е-ей! Миленькие вы мои. Как жить-то будем?

Володя сказал своим непреклонно ясным голосом, не вырываясь, однако, из Жениной руки:

— Ну, зачем вот так! Неужели трудно было…

Женя крепче прижала его голову:

— Молчи, Володенька… Ничего, ребята. Направимся. Проживем. Где наша не пропадала…

Ремонтировали старинный особняк в центре города. Жильцов не выселяли, и они все как бы влились в строительную бригаду, добровольно превратившись в подсобных рабочих: вытаскивали мусор, передвигали гардеробы-буфеты, подкрашивали, подколачивали, с искательной готовностью бегали в магазин: «Уж вы, ребята, только побыстрее. Устали в этом кавардаке жить».

В одной из комнат, с лепными карнизами и зеленовато-желтым изразцовым выступом бывшей печи, плотник Федор Крылов вскрыл пол и копал траншею, очищая внутреннюю стенку фундамента. Вокруг Федора, вернее, вокруг его головы, ходила по оставленным половицам хозяйка комнаты, толстая маленькая старуха с удивительно морщинистым лицом. Морщины располагались не с обычной поперечностью — от глаз и крыльев носа к мелкой ряби на скулах, — но вдоль лица: как будто старуха попала однажды под необыкновенный дождь, и струи проточили эти желобки, а верхнюю губу, изрезав, собрали в потемневшую запылившуюся теперь гармошечку.