— Хорошо, — сказал я как можно почтительнее. — Обещаю, Фрол Иванович, больше такое не повторится.
Естественно, я имел в виду эту проклятую вонючую капусту. Шишкин удовлетворенно хмыкнул, из трубки посыпались частые гудки. Я переключил кнопку и вызвал в кабинет Верочку. Вынув из сейфа бутылку «Мартеля», я объяснил Верочке, кому ее вручить в аэропорту. Добавил, чтоб взяла мою служебную машину.
— Борис Борисович, — Верочка кинула на меня многозначительный взгляд, — вы же хранили «Мартель» для особого торжественного случая.
На слове «особый» она сделала ударение, понятное лишь нам двоим.
— Се ля ви. Вера, — сказал я, — такого коньяка больше в природе нет, но им мы спасли навигацию.
— Приехать к вам вечером?
— Позвони, — сказал я. — Впрочем, не надо, я устал.
Рабочий день давно закончился, а я еще сидел и разбирал бумаги. В принципе они могли подождать до завтра, но я не спешил домой. Работа и только работа заставляла меня забывать обо всем.
В восемь вечера я распахнул балконную дверь. С Камы дул холодный сырой ветер. Мерцали огни на далеком левом берегу, а от пристани медленно отчаливала сияющая люстра, которую почему-то положили на бок — это теплоход «Свердловский комсомолец» уходил в Куйбышев. Хороший был вид на реку из моего кабинета, но через две недели встанет Кама, все заметет, и вообще…
«А вообще все прекрасно», — повторял я себе, возвращаясь домой по пермским пустынным и малоосвещенным улицам.
Я шел пешком, хотя мог взять служебную «разгонку», хотя у меня под домом стоял «жигуленок», правда, с невыправленным крылом — «поцеловал» меня в воскресенье самосвал. Мне было полезно ходить пешком — ведь целый день сижу в прокуренном кабинете. «Все прекрасно, — повторял я, — работа непыльная, номенклатурная, и секретарша Верочка тебе предана». Конечно, я догадывался, что вначале ей это поручили, что не за мои красивые глаза она спит со мной, но с другой стороны, нет в городе Перми женщины, у которой столько настоящей французской косметики, и Верочка это оценила.
Поднявшись на третий этаж — проклятая одышка, надо меньше курить, — я открыл дверь своей квартиры и зажег свет на кухне. Тараканы шуганули со стола.
Бред собачий! Новый дом, а весь напичкан тараканами, и никакая химия их не берет, они от нее только жиреют! Эту однокомнатную квартиру мне удружил — правильно вы догадались — дорогой товарищ Шишкин, председатель облисполкома. По своему положению я мог бы претендовать и на лучшее, но, с другой стороны, для одинокого человека более чем достаточно метров, все законно! И потом вначале мне было решительно плевать на все, я думал — это временно. И потом, вначале был суп с котом.
Справа, за стеной, шуровал телевизор. Наверху разучивали гаммы на пианино. «Машка, твою мать, куда рассол дела?» спросили за стенкой. Это сосед готовился к традиционному возлиянию. Да, в моей квартире было трудно оторваться от народа.
Я разогрел на сковородке приготовленные Верочкой позавчера котлеты, нарезал сыр, лучок. Красота, кто понимает.
Потом задумался, поколебался. Но раз все равно суп с котом, куда деваться? И я достал из холодильника неначатую бутылку пшеничной водки пермского разлива, отливающую на свету мазутной синью.
Справа за стенкой меня проинформировали, что началась программа «Время», и тогда я включил свой телевизор. Все-таки хоть посмотрим картинки.
Под замыслы израильских агрессоров я выпил первую рюмку. Американская военщина бесчинствовала в Сальвадоре, и я добавил вторую. Стало теплее и веселее. Пошли обнадеживающие новости по Советскому Союзу. Колхозники Тульской области успешно выполнили план по сдаче картофеля государству. Я заглотал третью рюмку, закусил котлетой и тупо блаженствовал у голубого экрана. И тут меня словно ударили. Я увидел знакомые очертания Парижской оперы, Большие бульвары, а бодрый голос диктора заверещал:
— Трудящиеся Свердловского района города Парижа собрались на митинг в помещении Оперы имени Жоржа Марше, чтобы выразить свой гневный протест решению правительства Новой Зеландии… Хорошеют улицы Парижа. На бульваре Мориса Тореза открылся новый галантерейный магазин… Улучшилось снабжение города молочными продуктами. На рынке у площади Бастилии появились свежие овощи и фрукты…
Видимо, сказалось напряжение дня или просто у меня произошел нервный срыв, но я буквально заорал в телевизор:
— На рынке у Бастилии свежие овощи? Какой праздник! Парижане их в глаза никогда не видели! А случайно, туалетной бумагой парижан не осчастливили? Не выкинули ее в новом галантерейном магазине на бульваре Мориса Тореза, бывшем бульваре Осман?
Читать дальше