Александр Торик - Селафиила

Я с ним знаком был около трёх лет, когда он жил здесь в Сергиевом Посаде и в Лавру на молитву приходил. Вот он, как помнится, рассказывал однажды про что-то, бывшее с ним в том же роде, что и с тобою приключилось, когда он жил ещё в Святом Уделе Божьей Матери — Горе Афонской.

Ты съезди-ка к нему, поговори, быть может, он тебе сумеет объяснить с тобою происшедшее, он опытный монах! А я, прости, уста сомкну — не ведаю я, многогрешный, что сказать!

— Мария, инокиня, говоришь? Манянька, значит! — отец Доримедонт оказался крупным, полным и весёлым стариком с лысой головой, огромной белой бородищей и почти всеми, крупными зубами. — От Егудиилки, говоришь? Ох, Егудиилка, — пора ему в могилку! Мне, правда, тоже пора! — засмеялся он, увидав испуг в глазах «Егудиилкиной» духовной дочери. — Да-а-вно пора, а я чего-то всё небо коптю! Ну, пошли в домушку, что-ли, инокиня…

В «домушке» отца Доримедонта, комнате размером два на три метра, три стены были сплошь от пола и до потолка увешаны иконами — большими и маленькими, писаными и типографскими, в кивотах и просто прикнопленных к оштукатуренной стенке.

Четвёртую стенку с дверью пополам делила печка с прибитой к ней деревянной вешалкой, на гвоздиках которой уместились какой-то ватник, пара рясочек с подрясниками и брезентовый плащ. Спинкой к печке стояло облупленное деревянное кресло с дощатым сиденьем, на спинке висела выцветшая, застиранная схима с кукулем и схимнический верёвочный параман.

И всё! Больше в комнатке, кроме нескольких лампад, мерцавших перед иконами, абсолютно ничего не было!

— На чём же он спит? — подумала, оглядывая обстановку инокиня Мария.

— А дрыхну я, Манянька, — словно угадав её мысли, засмеялся, обнажив зубы, отец Доримедонт, — в другой опочивальне! Там у меня есть ложе с «бадалхином» и кистями, пуховые перины и тьма подушков! Ну, садись в мою «стасидию»!

Инокиня Мария села в кресло, старик достал откуда-то из угла крохотную скамеечку и примостился на ней напротив гостьи.

— Ну, давай, Манянька, рассказывай, — старик вдруг словно бы прислушался к чему-то, — нет, подожди! Встань-ка вон туда, за вешалку, и тихо стой!

В дверь постучали. Отец Доримедонт, не торопясь, открыл и встал в дверях сеней, не пропуская внутрь пришельца. Инокиня Мария испуганно замерла и прислушалась.

— Чего тебе? — раздался нарочито грозный голос схимника.

— Я, гражданин, ваш новый участковый, участок обхожу, — раздался слегка картавый развязано-нагловатый молодой мужской голос, — мне надо ваши документики проверить, пройдёмте в помещение!

— Ещё чего! — загремел голос отца Доримедонта. — Мож, у меня там баба с титьками, как у твоей Глафиры, Федя!

— Какой Глаф… Я не Федя, я Василий, — обалдело-растерянно залепетал невидимый Марии человек.

— Ты Фёдор во Святом Крещении, сам знаешь! В честь мученика Феодора Тирона родной бабкой во младенстве окрещён! А Васькой твой отец, пьянчуга, настоял, чтоб в пачпорт записали!

— Откуда вы…

— Оттуда, где всё знают! Про Глашку твою полюбовницу, к которой ты от своей жены Миленки бегаешь, как будто на дежурства, что — подробней рассказать?

— Да как вы…

— Так! Ты ей скажи, козе блудливой, чтобы колечко с бирюзой, которое она у собственной бабки скрала, пусть назад в комод положит! Для бабки это память о муже, что погиб геройски с японцами воюя! И если будет с мужиком чужим блудить, схлопочет рак, и титьки ей отрежут, из-за которых ты к ней бегаешь, засранец!

— Да я…

— Чего — ты?! Зарестуешь меня, что ли? В тюрьму посодишь? Аль застрелишь со своего нагану, который ты по пьянке потерял три дня назад, и где — никак не вспомнишь? Кого из нас первей в тюрьму посодють? А?

— Отец! Не погуби!

В сенях раздался грохот рухнувшего на колени пришельца.

— Дурила, Федька! Сам себя ты губишь! Распутством, пьянкой, взятками — безбожник! Такая мать была благочестивая, Царства ей Божьего, Матрёне!

— Отец! Прости! Отец, что мне делать, я запутался совсем… — в сенях раздался плач.

— Вставай ужо, засранец! Молитв ради матери твоей тебе Господь даёт возможность покаянья… Чтобы в субботу вечером на исповедь бегом к попу Николке вашему! И Глашка каяться пусть придёт, в другой день только! Не то…

Ну, я сказал уже, что её ждёт…

И если будешь бить жену, засранец, не будет у тебя детей, запомнил?

— Батюшка! Я исправлюсь! Помолись за меня…

— Ладно! Иди уж, помолюсь…

Да! Твой левольверт валяется в крапиве у нужника, там, где тебя рвало с сивухи Варькиной, ищи к забору ближе! А то ведь вправду, дурачка, посодють…