Александр Торик - Селафиила

— Богу о нас видней, Маша, — вновь вздохнул смиренный Машин муж, — наверное, так для Степана было лучше…

— А мама Агафья, — продолжала вслух размышлять Маша, — Поленька сестра сказала, что пока я в беспамятстве оглушённая лежала, мама Агафья до последнего вздоха молилась: «Прости их, Господи, — не ведают, что сотворяют! Я их прощаю, Господи, и Ты прости их, несчастных душегубцев, не дай им помереть без покаяния! Меня прости и их прости, Господи!»

Вот так ведь, Гришенька, в «Житиях» праведники умирали! Не милость ли Божья — такую кончину принять?

— Царствия Небесного Агафьюшке подай, Господи! — вновь перекрестился Григорий Матвеевич. — Святая душа!

— Вот и мы сейчас, Гришенька, — не унималась Маша, — хоть и «без кола, без двора», бежим в ночи как некогда Святое Семейство в Египет.… А плохо ли нам? Мы вместе, Сашенька здорова, сестры с братишками пристроены, мы любим Господа и друг друга, разве это не милость Господня к нам, недостойным?

— Должно быть, так, Маша, — кивком головы подтвердил муж.

— «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!» — взглянув в сверкающее мириадами звёздных бриллиантов ночное небо, из глубины своего любвеобильного сердца прошептала Маша.

Григорий Матвеич скоро заснул, прислоняясь спиной к колесу телеги, а Маша, сняв с шеи носимые всё время под рубахой крёстнины, мать Епифаниины, чётки, привычно начала просить у Бога Его милости, смиренно призывая в ночи Его святое имя:

— Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий! Помилуй мя, грешную!

По-летнему ранняя предрассветная зорька застала Машу устраивающейся рядом с доченькою подремать.

Старая схимница открыла полуслепые слезящиеся глаза, тихонько обтёрла нижние морщинистые веки краешком одетого поверх апостольника теплого платка. С крылоса читали кафисмы.

Мать Селафиила любила Псалтирь, знала её наизусть, это выручало её в те периоды жизни, когда не было под рукой ни Евангелия, ни Часослова, ни даже обычного «мирянского» Молитвослова.

Богодухновенные слова Давидовых псалмов дарили всегда её душе мир и утешение, погружали в дивный мир Божественных таинственных пророческих откровений, уже сбывшихся, ещё ожидаемых или совсем закрытых до времени от пытливого человеческого разумения.

Псалтырь несла в себе музыку древности, удивительный ритм и мелодику внутреннего звучания, особенно в церковно-славянском текстовом варианте. Нечто огромное и мощное, независимое от времени и языка, от места и опытности читающего, от прочих всех в других вопросах весьма значимых обстоятельств, подобное всемирному океану, лениво дремлющему и кажущемуся почти «ручным», но вдруг просыпающемуся и являющему свою неизмеряемую силу в смывающих целые города цунами, в рождении и гибели вулканов и островов, — таилось в этой необъятной книге, четвёртую тысячу лет служащую боголюбивым людям надёжным «разговорником» с Богом.

А как легко вливается в псалтирь молитва Иисусова!

Нежданным откровением явилась для Марии вдруг обнаруженная возможность внимать Давидовым псалмам, одновременно содержа в уме осознанно творимую молитву Иисусову.

— Скажите, батюшка, я не сошла с ума, мне кажется, я и кафсмы в церкви слушать и молиться Иисусовой молитвой умудряюсь, так разве можно, почему так происходит? — пытала Маша старенького схиигумена Иегудиила, бывшего лаврского монаха, в то время внештатно служившего в небольшом храме на краю города, к которому она стала ходить на исповедь и за советом после того, как они с Григорием Матвеичем, бежав из разоряемого «коллективизацией» родного края, осели в подмосковном Сергиевом Посаде, сняв в аренду половину маленького дома в трёхстах шагах от тогда уже закрытой Троице-Сергиевой Лавры.

Смиренный старенький монах, согбенный сгорбленной спиной и многими летами подвигов в пещерном сумраке скитского затвора, всех поражал чудесной ясностью ума и блеском отроческих, без малейшей старческой замутнённости, внимательных глубоких карих глаз. Что-то в нём было знакомое, родное, чем-то он необыкновенно походил на первого Машиного духовника, отца Лаврентия! Может быть, каким-то внутренним тихим светом, струящимся во взгляде, а, может, мягкостью улыбки, скрывающейся под редкой сединой усов…

— Напротив, детонька, — словно смущаясь своего наставнического достоинства и боясь ненароком задеть духовную неопытность молодой женщины, отвечал батюшка схиигумен, — твой ум только начинает обретать необходимую для правильной духовной жизни упорядоченность!