Анастасия Алейникова - Колебания

Девушка, заговорившая с Романом, была той самой подругой Лизы, Лерой Лазаревской. В тот день, проснувшись позже обычного из-за разговора, состоявшегося накануне с Лизой, Лера пришла на выставку с целью впоследствии написать заметку о ней. Всегда окружённая людьми — друзьями, ребятами из театра, фотографами, — Лера не имела тайной цели с кем-либо познакомиться, и все мероприятия, которые посещала, она посещала не для этого; как раз потому, что стремления Леры и её взгляд на мир не ограничивались необходимостью непременно кого-то найти, она никогда и не стеснялась первой начинать разговор. Потому и в тот день, чувствуя, что эмоции переполняют её, и испытывая потребность хотя бы с кем-нибудь поделиться ими, она, заметив вдруг одинокого молодого человека и понаблюдав за ним пару минут, недолго думая подошла к нему, когда он застыл напротив «Неутешного горя», и произнесла ту фразу. Ни капли наигранности, фальши или кокетства не чувствовалось в ней; Лере искренне хотелось сказать именно это и — почему-то — именно этому незнакомому человеку.

Не будучи, однако, наивной, она сразу же почувствовала, как мрачно настроен он, как не рад, что нарушили его одиночество; но это не смутило её, а лишь слегка расстроило, и она решила мягко извиниться за столь внезапное вторжение в личное пространство — и вновь сказала лишь то, что было у неё на душе.

Эти-то теплота и искренность, не вызвавшие в Романе раздражения в силу того, что просто не могли его вызвать, совершенно сбивали с толку. При общении с людьми так или иначе Роман чувствовал неудовольствие; оно могло быть сильнее или слабее, но всегда неизменно присутствовало, и по-настоящему хорошо Роману было лишь в одиночестве, либо тогда, когда он говорил о философии, об искусстве, — что, по сути, мало чем отличалось от пребывания в одиночестве: окружающие люди тогда исчезали для Романа, и он полностью погружался в свои рассуждения. Теперь же, когда эта девушка заговорила с ним, ни тени досады не заметил он в своей душе. Что же это значит, и что ему следует сделать? Они по-прежнему стояли напротив картины, и она уже отпечаталась у каждого из них на сетчатке; на это опустошённое, страдальческое лицо невозможно уже было смотреть, но они всё ещё стояли, как будто оба не знали, что предпринять, точно кто-то завязал им глаза и выключил свет. Даже Лера чувствовала себя странно, и ей самой вдруг — впервые в жизни — показалось, что она совершила глупость, подойдя к этому человеку. Но одновременно с тем ей никак не хотелось уйти, вежливо попрощавшись. Мимолётное смущение, вызванное как будто той неприязнью к людям — некоей мрачной силой, которая исходила от Романа и распространялась на всех, кто говорил с ним, в душе у Леры быстро вновь осветилось её собственным спокойствием и добротой, и она сказала, отведя словно загипнотизированный взгляд от картины:

— Вы уже видели Васнецова?.. На стене напротив этой, подойдём?

Роман прошёл за ней молча, в каком-то бессилии.

При взгляде на первую же картину, которая оказалась перед ними, — это был «Ковёр-самолёт», — Лера сказала:

— Я так люблю эту картину. Смотрю на неё и как будто оказываюсь в русской сказке.

Она помолчала, а затем добавила, желая разговорить загадочно молчавшего собеседника:

— Если бы у меня был ковёр-самолёт, я, наверное, даже бы и не знала, куда отправиться в первую очередь, в мире столько всего. А куда полетели бы вы? — и она улыбнулась.

— Всё равно, — сказал Роман, — куда-нибудь, лишь бы не быть здесь.

— Вы не любите Москву?

— Этот город никогда не был мне родным. Грязь, разврат и беготня, — всё так же бесстрастно констатировал Роман. Почти всегда он говорил правду, совершенно не заботясь о том, какое впечатление могут произвести на человека его слова.

Лера как будто и вовсе не была удивлена такому ответу, она как раз ожидала чего-то подобного. Она спросила:

— А какой город вам нравится? Петербург?

— Если убрать людей, то любой город вполне подойдёт.

Лера засмеялась, услышав это. Мрачность Романа и то, что большинство сочло бы даже за грубость, почему-то не вызвали в ней ни смущения, ни неприязни. Самой ей было совсем нехарактерно подобное отношение к миру, но эта злобная ворчливость Романа, будто он уже старик, только насмешила её. Она взглянула на него, и его лицо, повёрнутое к ней в полупрофиль, парадоксальным образом показалось ей столь же добрым, сколь злыми были произнесённые им слова.