Анастасия Алейникова - Колебания

Так видела происходящее Яна.

— Ну, и хорошо… — мягко проговорил Холмиков, будто успокаивал Женю. — Тогда — планы, друзья! — он переменил надоевшую ему уже позу и закинул одну ногу на другую. — Есть желающие начать?

Шелест тетрадных листов усилился.

— Давайте я начну, — вдруг сказала Лиза.

Нелепые рифмоплеты, услышь они этот голос, мгновенно окрестили бы его мурлыканьем, — и, возможно, впервые в своей жизни сказали бы правду.

— Давайте, Лиза, конечно, — согласился Холмиков, скользнув взглядом и по Яне. — У вас был Чехов, насколько я помню? «Мотив памяти …

— …в драматургии Чехова», — подхватила Лиза. — Да, именно, что был, но теперь я уже ни в чём не уверена, если говорить честно, потому что нашла очень много подобных работ. Правда, я ещё думала о Набокове — но и там, кажется, все уже всё написали. Поэтому я вчера, например, была в полном отчаянии — мне пришла ещё одна идея: сравнить Чехова и Набокова, всё с тем же мотивом памяти, — но и тут нашлись работы и диссертации — и с названиями такими, которые я и прочитать-то могу с трудом. Я думала и тему поменять — но исследования есть и о ностальгии, и воспоминаниях, и о юности — так что я в абсолютном замешательстве. К тому же, я проверила — не осталось ни одной пьесы и ни одного рассказа — или романа, в случае с Набоковым — которые бы не упоминались в этих работах. То есть, я, например, хотела писать о «Вишнёвом саде» — понимаете, да, о чём уж тут говорить… И хуже всего, что я не могу даже и читать эти работы — Яна говорила, у неё так с поэзией бывает — я открываю текст, и на втором предложении мне становится нехорошо от эмоций, потому что там обо всём, обо всём этом — уходящем, уже ушедшем, об этой невыносимой глухоте, безвыходном непонимании друг друга, потому что каждый несчастен и бесконечно одинок, и это никак нельзя изменить, и каждому дорого и важно что-то свое, но окружающие не видят этого и не понимают…

Яна не могла не улыбаться, слушая говорящую без умолку Лизу, говорящую без тени стеснения о чем-то возвышенно-поэтическом, прекрасном, — точно маленькая прелестная актриса, очаровательная, забавная.

В эту минуту и она, и Холмиков будто и вовсе не думали более о том, что скрывалось ими от окружающих, — Лиза вся ушла в захватившие её чувства и мысли о Чехове, а Холмиков едва ли забывал хоть на секунду о своей роли научного руководителя, в обязанности которого входит помогать и подсказывать, советовать и направлять. Он выслушивал Лизу со всей внимательностью.

— Не переживайте так, Лиза, успокойтесь, ну что вы, уверяю вас, что всё это гораздо проще, чем кажется. Если действительно хотите писать о мотиве памяти у Чехова — или у обоих авторов — то мы можем вот как поступить с вами: посвятите этот год и эту курсовую изучению уже существующего материала; впоследствии это будет как бы первая глава в дипломе — история вопроса. А чем продолжить — мы уж точно сумеем найти, потому что не бывает в литературоведении, чтобы абсолютно каждый вопрос уже был изучен от и до. Понимаю, объём большой — ваша курсовая будет вроде как реферат, и прочитать придется многое — и все те работы, на названиях которых вы и то споткнулись. Но, опять же, поверьте моему опыту человека искушенного в подобных вещах — в процессе вам уже не будет так страшно и сложно. Так что, подойдёт такой вариант?

Лиза, подумав несколько секунд, вынуждена была согласиться, в который раз отметив про себя, как ловко умеет Холмиков находить выходы из любой ситуации. Она кивнула и ответила:

— Да, судя по всему, подходит — выбора, как такового, всё равно нет…

— Придётся подчиниться… — согласился Холмиков.

Скрывая улыбку, Лиза сказала:

— Конечно, объём большой…

— Времени будет уходить много, бесспорно. Нужно будет жертвовать чем-то — меньше походов в кино и театры, меньше ресторанов — больше литературы. Выбор в пользу науки!

Яне казалось, что ещё немного, ещё немного — и они не выдержат, вот-вот прыснут со смеху, а затем не сумеют объяснить окружающим причину этого смеха, не смогут придумать её, потому что у обоих будет, как назло, в голове только звенящая пустота и всё тот же смех. Яна и сама шла на риск — как бы она ни опасалась за Лизу и Холмикова, их притворство и природный талант к нему проявляли себя с каждой минутой лишь ярче, в то время как она сама, Яна, прилагала усилия порой нечеловеческие, чтобы лицо её оставалось спокойным, а навязчивые коварные мыслишки так и мелькали в уме — что, если шепнуть сейчас Жене о руке на коленке? Вот бы увидеть её лицо. Что, если громко спросить вдруг Холмикова…