Анастасия Алейникова - Колебания

Яна остановилась на минуту неподалёку от входа в метро; она любила отмечать окончания и начала периодов; и теперь чувствовала — нужно остановиться, вздохнуть, ощутить что-то.

Несколько минут она постояла так, наблюдая, как низко нависли густые белые облака прямо над контурами крыш старых и новых домов, как солнце заливало Москву тёплыми лучами — какими-то осенними, золотистыми. Множество длинных чёрных теней на светлом сухом асфальте, они вытягиваются, дрожат, шевелятся. И одна из них — её, одна из них — она сама. «Два параллельных мира: один человек связан с другим, он чувствует это в самом центре своего сердца — но смотрит — и ничего не видит прямо перед собой. Столкнулись два параллельных мира, каждый человек заперт навечно в одном из них. Между ними прозрачная невидимая стена. Они смотрят друг сквозь друга, и только едва слышное что-то тревожит их, почти незамеченное, как лёгкое дуновение ветерка, как невидимое прикосновение к щеке… Крылья бабочки, сухой листок, упавший с дерева, локон, выбившийся из причёски и коснувшийся щеки… Легонько, щекотно, незаметно… Сфера сновидений; но стоит открыть глаза — всё забывается, исчезает, и ничего нет…»

О чём это было?

Нет, Яна вновь уже чувствовала в своей ладони ручку чемодана, его лёгкую тяжесть позади себя и слышала негромкий стук и шелест колёс по асфальту.

О чём это было? — о чём-то забытом тысячу лет назад.

Вечером обещали перемену погоды; сказали — северный ветер, осадки . Ошибались? Но она не узнает этого. Вперёд, в метро, глубоко под землю, в двойные стеклянные двери, призрачно-лунные, немного пыльные, бледные, и в новую историю, к новым началам, периодам, окончаниям.

***

Роман пришёл домой, сбросил куртку, она почти что упала на пол. Мысленно он был ещё в студии, с коллегами, приехавшими после его звонка.

Часы показывали пять. Смутной вереницей проплывали перед ним прежние его планы на вечер и на следующий день… Это было неважно. Повинуясь неясному порыву и отчего-то волнуясь, в некоей растерянности он подошёл к столу, сел, взял ручку; хмурясь, пододвинул вдруг к себе листки с черновиками своей статьи, к которым не прикасался уже долгое время. Лишь только взглянул на них — и тут же смахнул со стола, точно мусор. Он взял чистый лист — и тогда начал писать, не до конца ещё понимая, что движет им. Слова полились сами, он почти не задумывался, не мучился над каждым выражением, как бывало раньше, не ощущал ни фальши, ни странной неправильности того, что пишет. Летело время. Иногда Роман зачёркивал фразы и переписывал их тут же, но текст всё равно вытекал из-под его пальцев легко и естественно, слова цеплялись друг за друга и ложились на бумагу. Было ли это новой статьёй, черновиком её, — или же только потоком сознания, странной заметкой, которую впоследствии и публиковать не хочется, и выкинуть жалко, Роман не знал, но он дописывал уже самую концовку, последние абзацы. Его сердце билось сильнее обычного, он ощутил вдруг, что ухватил наиболее верную, точную мысль, поймал её за мелькнувший хвост, пока она снова не скрылась в темноте. И он записал:

«Никого не удивить больше бунтарством.

И нет больше — не может и не должно быть — цели объединить крайности.

С ним (с миром) это уже случилось.

Это его естественное состояние.

Это отправная точка (то есть множество точек).

Вопрос лишь — что будет дальше и в сторону чего сместится акцент? Поскольку находиться в таком состоянии «радикального сомнения» и поиска невозможно вечно.

Что-то однажды вновь одержит верх.

Сейчас мы находимся в естественной фазе колебаний. Это странный период, промежуточный между — чем? К чему приведут поиск и колебания?

Ребёнок в магазине: много игрушек. Это и тоска, что нельзя все, и неуверенность, какую лучше, и понимание, что каждая хороша по-своему, и множество незамечаемых даже мыслей, ассоциаций, которые проносятся в голове в связи с этими игрушками.

Это хорошо на какое-то время.

Если так вечно — то это гибельно. Если остаться в этом состоянии радикального сомнения, то будет в итоге не поиск, не интерес к различным граням мира, а только фальшь и малодушие, неспособность испытать одно чувство во всей полноте.

Сейчас кажется, что это ограниченность, что можно научиться совмещать смех и слёзы — и в этом есть правда, человеку уже невольно даже в тоске приходят в голову какие-то шутки об этом же — но нужно всё-таки уметь смотреть в глаза правде. Иметь смелость испытать боль, когда требуется, не смягчая её ничем.