Анастасия Алейникова - Колебания

— Но… Как? — только и смог выговорить Холмиков, дрожа уже всем телом и думая даже, что ему всё ещё снится сон.

Цыганка заулыбалась улыбкой, которая появляется у людей-профессионалов в какой-либо области, когда у них просят объяснения тому чуду, которое они, по мнению окружающих, сотворили.

— Ты ручку-то дай, всяко хуже не будет. Я тебе скажу кое-что.

Холмиков хотел было бросить проклятую книгу и действительно побежать, но вместо этого он застыл на месте, не в силах пошевелить даже пальцем. Холод пробрал его до костей, и ему вдруг стало казаться, что это могильный холод — не обыкновенный, декабрьский, зимний, а именно что могильный . Это словосочетание всплыло в его сознании и стало навязчиво повторяться. В том случае, если бы Холмиков вдруг и захотел дать жуткой женщине руку, едва ли он смог бы осуществить это.

— Ну, пусть его, так я и сама могу… Вот так, — стала приговаривать женщина, и Холмиков почувствовал, как дотронулась она до его ледяной кожи. Руки её были сильными, грубыми, почти мужскими, и совершенно некстати он заметил вдруг разительный контраст между его собственными пальцами — тонкими, длинными, холёными, такими, с которых следует неторопливо стягивать бархатную перчатку, и её — короткими и приплюснутыми, похожими на маленькие грязные картофелины. Она крепко и уверенно взяла его правую руку и перевернула ладонью вверх, а затем накрыла её второй рукой. Холмиков, застыв, в оцепенении смотрел на цыганку, не отводя взгляда и не полностью осознавая происходящее. Она закрыла глаза, и они быстро задвигались под тяжёлыми тёмными веками. Её рука всё крепче сжимала его запястье, причиняя ему уже некоторую боль, а вторая рука грубо щупала его ладонь. Так продолжалось некоторое время. Холмиков не мог понять, сколько именно — в тот момент ему показалось, что всё куда-то исчезло, будто бы что-то нарушилось в самом мироустройстве; это было едва уловимое, но ясное ощущение, едва поддающееся описанию; ему чудилось, будто ход времени также нарушился, что время растянулось или, наоборот, сжалось; когда цыганка дотронулась до его руки, он уже готов был поклясться, что они стоят так целую вечность, и в тот же момент сознавал, что прошла секунда. Он будто физически стал ощущать волны энергии, идущие от неё и через руки проходящие к нему и сквозь него. В какую-то секунду он заметил, что исчез вдруг и страх перед этой женщиной; её глаза по-прежнему двигались под опущенными веками, а руки сжимали его руку, и могильный холод всё ещё пробирал его, и однако страха не было. Холмикову стало даже казаться, что решение не давать ей руки было бы непростительно глупым… Но вдруг женщина открыла глаза, и они засверкали чёрным ещё сильнее, чем прежде, засверкали, как далёкие космические пространства, как сгустки тьмы. Она отпустила его руку, бросила её, так же резко, как и схватила за секунду — за вечность? — до этого. Холмикову показалось, что она изменилась в лице, что в нём появилась какая-то ожесточённость, злость и вместе с тем как будто решимость.

Он смотрел на неё в молчаливом тревожном ожидании, точно пациент в кабинете врача. Цыганка отчего-то молчала, сверкая глазами, и напряжение росло. Прежний страх вернулся к Холмикову, становясь сильнее. Наконец до него донеслись её слова, и они заставили стены, и чёрное небо, и далёкий лес кружиться и плыть.

— В следующем году ты умрёшь, — сказала цыганка. — Уже умираешь.

Едва он услышал это, как слева раздался оглушительный свист, будто кто-то пробрался Холмикову в самое ухо и там изо всех сил засвистел. Инстинктивно он повернулся влево, вздрогнул, и, ничего не заметив там, закружился на месте, оглядываясь по сторонам, будто потерянный ребёнок, а затем обнаружил вдруг с ужасом, что стоит наверху лестницы, ведущей в подземный переход, совершенно один.

Вдалеке по-прежнему чернел лес, а с другой стороны железной дороги мигали бледные огоньки. Свист резко стих, и более ничто уже не нарушало тишины.

Никакой цыганки рядом с ним не было, а правая рука его крепко сжимала книгу.

Роман отошёл от окна и вновь сел за стол, освещённый мягким светом лампы. Он дал отдых глазам, понаблюдав за падающим снегом, и теперь вернулся к чтению большой статьи о современном искусстве Англии — на языке оригинала. Хмурясь, он отмечал карандашом слова, значение которых требовалось уточнить, подчёркивал наиболее важные предложения, делал пометки на полях. Так проходил вечер пятницы.