Александр Ступин - Чёртовы свечи

Ощупывая осторожно поверхность, Петруха появился на свет. Как пахнет! Весной. Прямо перед ним стоял росток травки. Гордый и всё больше зеленеющий.

— Привет! Привет тебе, росток! — закричал червячок, не скрывая восторга.

— Ой, не успел снег сойти, я ещё не позеленела как следует, и вот тебе — здрасьте, гости дорогие, гусеницы полезли. Сожрут теперь всё. Пустыню оставят. И как назло, ни одного пернатого, ни одного. То скачут, скачут, чирикают весь день. Раньше не было их. Зимы были суровей. Чуть что — мороз. Всех повывели. А тут — миграция на миграции. Зим не стало, кого к нам только не принесло, всякой твари по паре. Колорадские жуки, гусениц — видимо-невидимо. Лесами жрут, лесами…

— Да успокойся ты, былинка малорослая, я наш, почвенник. Дождевой я! Мои предки тут испокон веков.

— Ой, простите, не признала, — заверещала травка полу-зелёная.

— Абориген, туземец. Из червей мы сибирских дождевых, ясно?

— Ой, как я сразу не признала тутошних местных. По виду, по виду. Чалдон, настоящий чалдон.

— Что-о-о? Сейчас полностью выползу и заломаю тебя. Наши на медведя с рогатиной хаживали, а с тобой, былинка, я враз справлюсь.

— Что я такого сказала, чем оскорбила?

Петрухе, и в самом деле, пора было вытянуть остальную часть своего тела. Но он подрос за зиму и застрял в норке. Крутится, крутится, сжимается, как пружина, упирается своими щетинками, вспотел весь, но выползти не может.

Травинка машет ему своими ниточками-листиками: «Давай, давай! Ты сможешь. Как же тяжело живётся народу туземному на земле родной».

Услышал это прозвище обидное про себя червячок, поднатужился… И ослаб совсем. «Хоть бы подтолкнул кто меня. Спят все. Не видят, как мучаюсь я в казематах тёмных. Некому за меня вступиться, горемычного», — так жалобно думал он, прямо как песню пел.

«Чирик-чирик», прыг-прыг. Откуда появился он, невзрачненький оголец — воришка и трусишка воробей? Хвать за головушку червячка, упёрся лапками, тянет, тянет… «Разорвёшь, осторожнее, разорвё-ёшь, пер-на-тый, меня!» — захрипел червячок.

Воробей перехватил его поближе к земле и упёрся ещё и крыльями… Тянет. Тя-нет, тя-нет… Хлоп. Повалился на землю. Червячок крутится на снегу: «Холодно! Ой, холодно! Спасите!»

Прыг-прыг. Подскочил воробей молча, схватил червячка клювом и вспорхнул.

— Какой счастливый случай. Слёзы на листиках.

— Глупая ты, глупой и останешься, даже когда совсем позеленеешь, а потом пожелтеешь и высохнешь, если, конечно, гусеницы тебя не сожрут, — вздохнула кирпичная стена.

Ей, стене, много тайн достаётся, много она повидала и о многом помалкивала.

— Жизнь: то солнце, то тень. Стоишь себе и созерцаешь. А вокруг, то пробиваются, бывает, что и созревают, а всё одно, жухнут ко времени. А ты стоишь и смотришь.

И пойми, что лучше: быть стеной без будущего или червячком-травинкой с бурлящим жизненным потоком?

Домик на краю большого города почти весь был снегом занесён. Крыша белая, тёмные бревенчатые стены да окошки, ставенками расписными ещё не закрытые, красиво и тепло светились по вечерам, когда семья собиралась дома.

Маленькая девочка Лисонька, так звали её домашние, но не потому, что она была рыженькая с хитренькими глазками (а такой она и была), но, скорее, потому что букву «з» Лиза не выговаривала чётко и, когда её спрашивали: «Девочка, как тебя зовут?» — отвечала: «Лисонька». И смеялась.

Итак, она была Лисонька. Были у неё: зайчик, которого она называла «Биль-Бо-о-о», с ударением на первый слог, мама, которую она звала «мА-ма-а», папа — «Ся-ся», но чаще девочка говорила ему: «Гномики». Гномиков было двое: Сырочек и Изюмчик. Они с ней играли, шалили, рассказывали сказки и, конечно, баловали. В общем, были её лучшими друзьями. А ещё у неё был старший братик Мишенька и бабушка Нина.

Вечерами, а зимой вечера длинные и потому такие семейные, все обитатели домика перед сном собирались на кухне, у печки, чтобы послушать бабушкины сказки.

— Пуговицу-то найти не трудно. И я в детстве искала. Вон он, мешочек моей матушки, вашей прабабушки. Рассказывали, что ей эта пуговица досталась от колдуньи.

Времена тяжелые были, и тогда в старину всех знахарок звали ведьмами. Она лечила и людей, и скот. Ходил народ к ней даже из соседних губерний.

Но как-то случился в краю нашем мор скота, ну и, как водится, обвинили во всём знахарку. Свидетели нашлись. Будто до зари она в реку травку колдовскую кидала и ворожила. Другие говорили, что она накануне на метле летала, скот травила, заговаривала.