Александр Ступин - Чёртовы свечи

Очухался. Ноги ватные, кое-как завернул за мысок и к лагерю. Палатки частью лежат. Ребята их ставят, вещи собирают. Кричат: «Михаил, тут такое было, буря налетела, всё смело. Мы спали». Вот оно, думаю, что. Хорошо, что спали. А то ведь, не приведи Господи, что случиться могло.

«Кучумова колесница» покатила куда-то. Раз в год обязательно несётся по небу и сметает всё на своем пути. Ведь на небе ни облачка, небо сине-синее. Откуда налетела, куда исчезла? Не понятно. Беды от неё большой нет, но страху нагоняет.

Наступил день, когда все материалы были разобраны. Повторяющиеся убраны, откровенно сказочные вроде: «Наша соседка по ночам на метле летает» брошены в коробку для макулатуры. И остановка. Была некоторая надежда на этнографов, но они только посмеялись над моими вопросами. Время служителей науки за совесть закончилось. Теперь всё гранты, а гранты платят за изучение, например, национальных вопросов. Фольклор нынче не в фаворе. Чем ближе к политике, тем шире денежные ручейки. Не стал я разжигать у них костёр зависти и смолчал о заказе. Не грант, конечно, но на безрыбье… Придётся ехать самому на местность в район. Не зима, тепло, туда-обратно, возьму байдарку, палатку, за неделю управлюсь. Ну в самом деле, чего опасаться-то: похожу, поговорю с бабушками, охотниками. Там в судьях наш выпускник, может, подскажет… Нет, этот не подскажет.

Решено — еду. А собственно, для чего я еду? Для чего? Для того чтобы посетить те места, где происходили интересующие меня события? Чтобы «погрузиться в атмосферу исторического события»? Нет, это могут предложить только пишущие исторические романы. Даже если я надену настоящий исторический костюм, сяду, скажем, на коня, от этого я не стану рыцарем, воином, человеком другого времени… Я останусь тем, кто я есть. А если попытаться загрузить своё воображение длительными «трансами», то можно приблизиться не к открытию в науке, а к койке в психбольнице. Итак, максимум, что я могу и должен сделать: найти или не найти факты присутствия неких явлений, «мало изученных», так их назову. (Я же не уфолог и не теолог; это они всё знают: кто над нами, и как у них там всё устроено.)

Когда-то мой знакомый археолог познакомил меня со своим товарищем, который служил лесничим в тамошнем лесу. Знакомство у нас было шапочное, но я думаю, что он сможет меня вспомнить. От него мне нужна будет не прямая информация, а косвенная. Если он что-нибудь слышал о «лесных жителях», то либо расскажет мне, либо попытается скрыть. В любом случае я получу информацию. Преувеличиваю — попытаюсь.

Есть у меня одна надежда. Дело в том, что курса исторической психологии у нас не было. Жаль. Но приехал к нам работать выпускник философского факультета из Питера (Ленинграда тогда ещё). Так вот на своих лекциях, по нашей просьбе, он несколько часов рассказывал кое-что из лекции Пола Экмана, американского психолога, занимающегося проблемами лжи. («Ложь» в истории — это благодатная тема!) А Экман начал курс лекций для русских студентов с анализа исторической встречи Гитлера и Чемберлена в 1938 году, когда на кону была судьба Чехословакии. Мы слушали лекцию нашего молодого преподавателя, раскрыв рот. Сколько я потом перечитал всего по «лжи», по психологии допроса… Надеюсь, что это пригодится и сегодня. Ложь-правда… Мне всё сегодня важно. Но почему я решил, что Владимир Петрович, так звали лесника, мне будет врать или недоговаривать? Предчувствие. Я действительно опасность чувствую, как говорят, «спинным мозгом». Редко ошибался. Вот такой дар у меня… Посмотрим.

Яна месте, в Муромцево. Двести шестнадцать километров по разбитой дороге, а в окне автобуса только степь да степь с берёзовыми околками. Вышел из автобуса. За плечами у меня видавший виды рюкзак, а на такого же возраста двухколёсной старой тележке привязанная складная байдарка тех же времён: в одном мешке её каркас, в другом — мембрана.

Мой вид у местных жителей любопытства не вызывал, к таким, как я, здесь давно привыкли. В деревню Окунёво и не такие заезжают: то индуисты, то брахманисты. Помню, в начале 1990-х годов к нам на кафедру этнографии заявились две дамы в странных нарядах, похожих на те, что мы видели в индийских фильмах. Это были Расма Розитис, ученица индийского бабаджиста Шри Мунираджи, и её переводчица. Заявились они в университет, там их направили к нам. Россия тогда уже была нараспашку, и мы, молодые аспиранты, своим поведением — смесью спокойствия на грани равнодушия, мне кажется, — слегка обескуражили нежданных гостей. Они зашли, ожидая увидеть удивление, восторг, а столкнулись с деловитой занятостью и полуравнодушием, будто такие встречи у нас проходили на день по десять раз. И тем не менее мы проговорили с ними около часа. Тогда выяснилось, что по рождению Расма — латышка, но в Латвии почти не жила. Её родители в 1944 году бежали от войны из Латвии в Западную Германию. Там она получила образование и заинтересовалась теологией, выбрав необычное направление — бабаджизм.