Александр Ступин - Чёртовы свечи

Из архивов

…Рунда-кликуша — существо, похожее на гриб. На большой гриб. Правда, видевшие его местные жители по-разному описывают его внешний вид; некоторые (мы опрашивали жителей трёх деревень) видели не гриб, а старичка маленького роста или старушку, но в большой соломенной шляпе. Близко же это существо никто не видел, только издалека и в начинающихся сумерках. Все видевшие отмечали также, что очертания рунды как бы расплывались, таяли в потоках какого-то газа или горячего воздуха.

Пастух из села Феодоссийского объяснил потерю двух коров тем, что их прибрала себе Рунда-кликуша. Якобы он видел, как стадо забрело в лес, он побежал выгонять его, но, пока гнал одних, две коровы забрели глубже в чащу. Он вначале видел их, а потом они будто в воздухе растворились. Он сильно испугался, а потом, оправившись, пошёл по их следам, но коров не нашёл. В милиции посчитали, что он вошёл в сговор с кем-то и продал животных, за что и арестовали его.

Но люди всё равно напуганы, и кулаки, и подкулачники, а также иные несознательные элементы ведут пропаганду против закрытия церквей, дескать, «оттого и нечисть по тайге гулять стала, что церкви позакрывали». (Ракомский С.В. Из записки инспектора народного образования М-ского района, в губернский отдел. 1925 г.)

…Когда в лесу раздаются звуки, которые напоминают те, что издают кликушествующие старухи на сельских площадях, — смесь звуков, подражающих крику птиц, зверей, шуму ветра, бури, — это, может, Рунда балует. Идёт одинокий грибник, внимания не обращает, гриб под листвой ищет. На шум разный не реагирует, чего бояться-то: волки днём редки, да и не воют так, медведь ушёл давно. Ветер в вершинах сосен свистит, ветки берёз гнёт. Бродит грибник от дерева к дереву, землю палкой ворошит, заходит за ствол дерева, да вдруг растворяется в воздухе, так ничего и не заметив, ничего не подозревая, а пропадает на века вечные. Мало кто видел исчезновение вблизи, но кто видел, рассказывают, что воздух становится как бы «невидимым». Человек как бы заходит за стенку, прячется за угол, входит в избу, которой не видит, и его никто не видит. Кто знает, что происходит на самом деле, только человека с тех пор никто не встречает. Сколько их, грибников, бродит по лесам вечно.

Идём по лесу, а листва уже разворошена; ну, не могли войти в лес раньше нас, мы первые, солнце ведь только встало. Бабушка увидит это и тотчас нас из лесу гонит. Шепчет: «Рунда-кликуша рядом бродит, грибники, как привязанные, за ней ходят. Где она, там и гриб. Так из века в век и маются. От греха подальше домой пойдём. Сегодня её день». Мы, конечно же, смеялись, но из лесу шли. В лесу тихий треск, как выстрел, лёгкий страх в ужас перерастает. Вот и бежали. Кто поменьше, те вообще в три погибели сгибались и чесали, что есть силы.

Из нашей деревни, говорили, тоже пропадали люди. Это прямо после войны было. Вернулся с фронта мужик, его по ранению демобилизовали. То ли рука у него сгибаться перестала, жилы какие-то осколком перебило, то ли нога, не помню уж. Он в лес пошёл по своим делам. Ружьё взял, топор, котомку. Нет, не на охоту. Рано было ещё охотиться. Ну вот, пошёл он с утра. К вечеру ждут его, а он не возвращается. Только пацаны местные сказывали, что слышали выстрелы из лесу, со стороны реки. Вечером-то в лес никто не пошёл, а поутру собрались люди, кто был, а кто был: бабы, старики да детишки, но лес прочесали вблизи. Жаль солдатика, свой ведь, местный. Так вот, когда искали у реки, совсем рядом выстрелы слышали, ну прямо, в метрах ста. Если бы кто стрелял, увидели бы. Но никого не было. Стреляли потом ещё раз шесть. Только никто не бежал туда уж. Понятно стало, что он, бедолага, войну прошёл, живой вернулся, а в плен к Рунде и попал. И знак он односельчанам подавал, что, мол, «жив я, спасите», пока патроны не кончились. А как его спасёшь? Мы же туда попасть не можем, да и кто знает, что там? А попадёшь, чем ты её возьмёшь?» (Из рассказа у костра в лесу под Муромцево, 1956 г.)

Мы сидели в дальнем углу ресторана «Патио-Пицца». Мой собеседник или, может, лучше сказать, наниматель, агент(?), не знаю, что лучше, оказался человеком приятной наружности, деловым, ровно настолько, насколько нужно быть, без навязчивости, и в меру образованным, в хорошем понимании: относился к той старой русской школе, без всего завирального и ставшего модным в столичных кругах «американизма» — постоянно звучащих к месту и не к месту «ОК», «Wow»… Мы чем-то походили друг на друга и во взглядах, и в одежде: свитер, джемпер, джинсы, бородки и очки — двое аспирантов или научных сотрудников из прошлого, чудом сохранившиеся в новоперестроечные дни.