Катриона Иннес - Кэйтлин и Купидон

Куда бы я ни пошла, мне казалось, что меня медленно разрывают на две половинки. Я сворачивала на какую-либо улицу или заходила в бар, где мы бывали вместе; или приходила домой, а Кот не понимал, почему он не видит Гарри, и разочарованно орал на меня. Друзья пытались вызвать меня на разговор, многозначительно спрашивая: «Ну как ты?..» – и одновременно поддерживая под локоть. Я поняла, что не в силах выносить их жалость, и постепенно избавилась от них, перестав отвечать на звонки. Я могла часами сидеть в офисе, строя совместные планы на будущее и воодушевленно рассказывая каждому незнакомцу, каким замечательным был Гарри в той или иной ситуации. Потом я наняла Эйд, и она входила в офис и беззаботно спрашивала: «Как там Гарри? Поедете куда-нибудь этим летом?» А я отвечала: «Ага, в Испанию, наверно» – и чувствовала облегчение оттого, что не приходится сталкиваться лицом к лицу с реальностью. Но со временем Эйд перестала быть чужой – прошла путь от коллеги до подруги, – а я все еще не могла ей рассказать. Я выстроила вокруг себя слишком крепкие стены.

И вот теперь Сара здесь и напоминает мне, что это горе не только мое, что мои действия влияют и на других.

– Я не могу двигаться дальше, пока ты этого не сделаешь, – говорит она. – Я знаю, что мы никогда не сможем полностью пережить это, но мне нужно какое-то завершение.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать.

– Эм-м… – начинаю я, но она поднимает ладонь:

– Пожалуйста, дай мне договорить! Я пыталась просто позволить тебе горевать по-своему, люди подходили ко мне и спрашивали: «Ты видела “Инстаграм” Кэйтлин?», а я отвечала: «Пусть она разберется с этим на свой лад». Но теперь… Теперь…

Я заканчиваю фразу за нее, безвольно опустив плечи:

– Но теперь вы увидели плакаты.

Сара кивает, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Ей шестьдесят три года, но в этот момент она похожа на ребенка. Я снова ясно вижу ее на похоронах: она стоит рядом со мной, ее дочь сжимает ей руку – младшая сестра Гарри, фанатка странной молодежной музыки, угрюмая девушка, которую я за эти годы научилась любить. Вскоре после похорон она переехала в Лондон, сказав, что не в состоянии ходить по улицам, которые убили ее брата. Я закрылась и от нее тоже – не могла смотреть на нее и видеть его нос, его глаза… Но я должна была побеспокоиться о ней, обо всех его родных – как они это воспримут. Взамен же я только все усложнила. Слезы рвутся наружу, и я плачу пополам с икотой, когда пытаюсь объяснить Саре, почему зашла так далеко, но все, что мне удается вымолвить, – это приглушенное: «Простите…»

– Тш-ш-ш, – шепчет она мне в волосы. – Я понимаю, понимаю…

От нее пахнет лавандой. Я вдыхаю этот аромат, вспоминая ее сад и свой первый визит к ним в дом, когда я увидела все детские фотографии Гарри. Его торчащие уши и дурацкую улыбку. На одном снимке он был в футболке с изображением кота Гарфилда, а я смотрела на него и думала: «Я люблю тебя, и никому никогда не позволю причинить тебе боль».

Я позволила причинить ему боль. Почему я не заметила его шлем, висевший на крючке?

Я отстраняюсь от Сары, грубо массируя свои щеки обеими руками. Я должна все исправить.

– Сара, – говорю я, стараясь смотреть ей в глаза. – Я разберусь с этим, я не хочу больше использовать фотографии Гарри.

Она встает, отряхивает юбку.

– Ладно, Кэйтлин, я пойду. Но все это теперь наше общее, понимаешь? Я вернусь, чтобы проверить, как у тебя дела.

Сара произносит это строго, тем же тоном, которым обычно говорила, оставляя меня нарезать овощи и дав точные инструкции – как именно следует их запечь, чтобы ей понравилось. Затем целует меня в обе щеки и идет к двери. Когда она уходит, я чувствую себя мокрой губкой, так отяжелевшей от слез, что едва могу двигаться. Мой телефон лежит рядом, полный фотографий. Улыбающийся Гарри. Смеющийся Гарри. Хмурый Гарри. Я поднимаю телефон, прижимаю к груди и снова, в который раз, начинаю рыдать.

Глава 17

Вокруг меня кромешная тьма. Макушка касается досок, руки обхватывают колени.

Раньше сюда проникал естественный свет, но теперь за окном вечернее небо. Никто не знает, что я сижу здесь, забившись под стол, и уже давно. Однако теперь я слышу грохот шагов на лестнице, сопровождаемый смехом Эйд и Стью.

– Ты чертов трудоголик, – ворчит Эйд. – Сейчас время паба.

Его голос низкий, хриплый:

– Я знаю, но давай покажу тебе одну идею. Думаю, это может помочь Кэйтлин, если ты права насчет нее. А потом мы пойдем выпить пива.