Димитр Вылев - Жарынь

— Боже, наставь его на ум!

Сельчане пророчили, что в один прекрасный день Маджурка потеряет терпение и отравит мужа дурмановым отваром. Старичок Оклов в минуты просветления твердил, что терпение ее не иссякнет — любовь смягчила сердце, в нем не осталось места для низости. Вернувшись в дом, она приготовила отвар, но муж домой не вернулся. Шум моторов увел его на Венец. Он постоял минут десять перед тракторами среди мощного грохота железа и направился к верхнему течению Бандерицы. Долго бродил он по полям, окутанным теплой влагой бабьего лета, домой вернулся только в сумерки.

Теперь он поднимался на сцену. Маджурка, глядя ему в ноги, крикнула, словно кроме их двоих в зале никого не было:

— Христо, ступеньки низкие, шагай через одну! А то подумают, будто ты постарел. Кто тебя тогда слушаться будет!

Она увидела, что он владеет собой, что поднимается по ступенькам легко, и довольная вернулась в ряды сельчан. А они уставились на сумрак, заливающий его лицо под картузом. Милость бабки Карталки, голубые испарения трав отражались в его глазах добрым воспоминанием. Улыбка же, стоившая весеннего дождя, пряталась в глубине глаз. Пятьдесят шесть лет бременем лежали в глубокой морщине на лбу, требуя покоя. Маджурин гнал его от себя, считал его позором, а улыбку приберегал — она будет последней, и если он ее истратит попусту, жалкими будут последние его шаги по этой земле. Он не хотел дремать со стариками на бревне. Он будет держаться на ногах, пока не упадет в борозду и грохот машин не прошьет последнее его сражение, пока не остынет в глазницах последняя горючая слеза.

Он снял пестрый картуз, вытащил мятую записную книжку и, вглядываясь в кривые строчки, широко открыл глаза, будто боялся заплакать.

— Маджур! — крикнул Ивайло Радулов, — стой, я тебе помогу!

Пол под его ногами не издавал ни звука, не гнулся, хотя тяжесть земли переливалась в крупном теле Ивайло. Глубокий картуз почти закрывал его глаза. Оскорбление, загнездившееся в его груди со дня проведения первой борозды, задетое чувство гостеприимства, казалось, не давали ему твердо ступать по земле. После того как Ивайло обвинили в браконьерстве, гости в его доме поредели, и он испытывал чувство вины перед отцом, который лег в могилу с верой, что сын — такой же хлебосольный хозяин, как и он сам. Тогда Ивайло натянул глубокий дедов картуз. Дней десять назад он поехал на тракторе в городок Млекарско привезти в Яницу полный прицеп искусственных удобрений. Один его одногодок зазвал Ивайло обедать. Усадив гостя за стол, он повел речь о том, что в аграрно-промышленных комплексах юга создаются крупные виноградные, плодовые и овощные массивы, которые опояшут Нижнюю и Среднюю Тунджу, низины между Светиилийскими возвышениями и Средна-Горой и через Карнобатскую равнину и Сунгурларскую долину подойдут к Черному морю. Сад яничан в этот пояс не войдет, потому что народ боится заразиться от них жадностью. Ивайло похолодел и крепко наказал хозяина: ни крошки не взял в рот в его доме. Теперь он шел на сцену к Маджурину нетвердым шагом, словно брел по песку.

— Нас все чураются, — сказал он. — Люди не хотят ни нашего хлеба, ни нашей воды. Кто может вынести такую обиду? Я не могу. Завтра же сяду на трактор и пропашу борозду до самого моря. Картуз сниму.

Тогда Маджурин, которому он только что помешал выступить, заговорил с неменьшим жаром. Сколько раз он видел смерть? Бабка Карталка спасла его щекоткой. Тогда бы погиб просто шмат мяса. Потом случилось такое, что свет стал ему не мил, и он ушел бы из него ни за понюх табака, если бы его не уберегла Стана. Он нашел ее глазами в толпе и поклонился, упершись локтем в бок Ивайло. Но не всегда женское сердце выдерживало, и тогда приходили товарищи: «Встань, Маджурин, подними голову!» Он замолчал и уставился в пол. В наступившей тишине надел очки, зацепил их за уши навощенной ниткой и начал зачитывать какие-то цифры, не отрывая глаз от кривых строчек в записной книжке. По его расчетам выходило, что уже на третий год рассадник в верхнем течении Бандерицы станет надежным подспорьем старому сад.

— Без боли не обойдется, — сказал Маджурин, — но рана будет небольшая. До кости не дойдет. Матерям не придется оплакивать нас!

Он бросил короткий взгляд на толпу. Маджурин не торопил людей с решением: воз еще не сдвинут с места, а ему было хорошо известно, что вера в голое слово вредна, что в случае беды она порождает безверие. Он молча ждал, стоя у трибуны между Николой Керановым и Ивайло Радуловым. Он чувствовал, как улыбка прогоняет мраке его лица. Толпа уставилась на его улыбку, и Керанов понял, что слова Милки нашли почву в выкладках Маджурина и уже оказывают плодотворное воздействие.