Димитр Вылев - Жарынь

— Кого это ты отгоняешь, Михо? — спрашивали сельчане.

— Войну, да что-то не могу отогнать.

Он решил припугнуть сына жандармами и их начальником — подпоручиком Бутураном. Когда они возвращались домой в зеленоватых предрассветных сумерках, среди сугробов, покрытых дрожащими тенями цвета паленой травы, Михо внушал мальчику, что Бутуран — вампир. Мальчик плотнее закутывался в отцовский ямурлук, и ему виделся Бутуран в жестяной шинели, с длинными, как у кабана, зубами. На шее у него медный колоколец, он заливает снег звоном, красным, как пламя. Мир его детства был снова нарушен, чтобы окончательно рухнуть однажды на пути в Нова-Загору.

Зимний день, в который телега с мукой выехала из села, выдался ветреный и солнечный. Никола Керанов, оседлав жеребца во дворе паровой мельницы, где второй год служил техником, догнал телегу уже на выезде из села. Он часто сопровождал Кехайова: местные власти и владельцы паровой мельницы Асаров, Перо и Марчев ему доверяли и каждые две недели отпускали его в Нова-Загору на выходные дни; они надеялись через Керанова следить за сделками Михо. Это давало Керанову возможность исполнять опасную миссию — он следил, чтоб за Михо не увязался «хвост» и не обнаружил муку, оставленную в скирдах.

Для Кехайова это была шестая или седьмая поездка. В жестком свете зимнего дня ветер гнал по земле снежные облака. Двадцать километров снежной дороги до хребта над селом Гердел дремали впереди. Дальше — три километра спуска, после чего они спрячут в скирдах опасные мешки и уже спокойно выедут на новозагорское шоссе. Но до этой блаженной минуты было еще далеко. Кони неспешно одолевали подъем. Колеса вздымали белые гейзеры, при взрывах посильнее кони исчезали, и только смоляные гривы виднелись сквозь снежную пыль. И людям, и скотине не терпелось поскорей добраться до герделских скирд; там кони отдохнут, накрытые попонами, пожуют пахнущего по-летнему ячменя, Михо и Керанов избавятся от страха, и мальчик побегает, согреет закоченевшие ноги.

На гребне кони навострили уши. На новозагорском шоссе отчетливо виднелись три синие фигуры; в низком солнце остро блестели ряды пуговиц. Керанов заметил, как Михо, поняв, что жандармы поджидают телегу, начал дергать поводья влево, к шоссе. Но кони, несмотря на то, что Михо бил их кнутом, по привычке забирали вправо, к скирдам. Керанов пришпорил жеребца, не натягивая поводьев, чтоб не выдать своей растерянности, догнал телегу и сказал:

— Отпусти поводья? Не подавай вида!

— Оставь меня в покое, не то собьюсь! — плачущим голосом взмолился Михо сквозь свист кнута.

— Да ты совсем голову потерял, слушайся меня! — настаивал Керанов.

Но Михо продолжал гнать коней прямо на металлический блеск пуговиц, пока кони наконец-то смирились. Керанов и Михо перевели дух, но мальчик, увидев, что он вот-вот попадет в руки к вампирам, спрыгнул в снег и побежал к скирдам. Михо отбросил капюшон ямурлука и, побелев, гаркнул:

— Андон, вернись!

Мальчик, спотыкаясь, бежал через сугробы. Михо на ходу скатился в снег, бросился за ним по пятам, умолял подождать. Андон было замедлил шаг, но как увидел, что жандармы бегут к ним, резкими скачками помчался к скирдам. Керанов и Михо поняли, что мальчик перепугался и хочет спрятаться в соломе. Они замерли от страха: кто знает, удалось ли переправить в отряд мешки, оставленные в прошлую субботу. Михо, обливаясь потом, — от него так и валил пар, — падал в снег и снова вскакивал, охрипшим голосом умолял сына остановиться. Керанов пришпорил жеребца и взял левее — он хотел перегородить мальчику дорогу. Сапоги жандармов противно похрустывали по насту, словно где-то рядом ломали кости. Керанов на жеребце вымахал прямо на парня. На минуту знакомый запах коня успокоил мальчика, но страх оказался сильнее, и он постарался прошмыгнуть между ногами животного. Тогда Михо, понимая, что еще минута — и всем им конец, позвал ласковым, тихим голосом:

— Андончо, милый, постой!

Отцовская нежность на секунду-другую задержала мальчика. Он увидел Михо рядом с жеребцом. По телу Кехайова холодными струйками тек пот, он чувствовал, что зов, полный отцовской любви, до дна исчерпал его душевные силы. Михо с внезапной грубостью потащил сына к телеге. Почуяв перемену в отце, мальчик грохнулся на снег.

— Вставай, осел! — заорал Михо, но Андон не шевельнулся.

Отступив на два шага, отец начал бить сына кнутом, ощущая при каждом ударе подергивание кнутовища.