Димитр Коруджиев - Невидимый мир

— Ужас! — сказал сын. — Какой ужас! И все эти люди…

Он заплакал. Те подступали все ближе, хотя и очень осторожно, и опять так же — всей группой; я обернулся и захлопнул балконную дверь. Сын сказал:

— Она не могла жить без него… Каждый вечер ей казалось, что он входит в комнату — в пальто, в берете, — спрашивает: «Как сегодня прошли уроки?..» — и идет к ней. Я все куда-то уходил… Возвращался ночью, и если она просыпалась, то тихо повторяла как молитву: «Возьми меня к себе…» Рядом с кроватью был его портрет. Спала одетая — черная кофточка, черная юбка, черные чулки, туфли — у кровати. Не тушила на ночь лампу, как уж она засыпала при свете — не знаю. Почти не ела, макала какие-то сухари в простоквашу, и все, а мне готовила. Я даже как-то раз пошутил: «Очиститься хочешь?» Много работала — и в софийской школе, и здесь, в Доме культуры, целыми часами занималась с совершенно бесперспективными детьми. Сюда она стала ездить после смерти отца. Сидит, бывало, и вдруг слезы, так и текут. Часто спрашивала меня: «Скажи, почему я плачу?»

Я обернулся. Группа — всего в нескольких шагах от застекленной двери — следила за каждым нашим движением. Я предложил сыну на час уйти из больницы.

— Нет, — испуганно сказал он. — Я хочу быть возле нее.

— Выясним, что произошло вчера, да и эти не оставят нас в покое, вы же видели.

Он тоже обернулся и уныло кивнул:

— Действительно, надо бы узнать, как все произошло.

Мы вышли. Я шел рядом, но на полшага впереди, чтобы прокладывать дорогу и в то же время не выглядеть телохранителем. Я думал, что пугнул их и теперь мы выберемся без труда, но я их недооценил. Они угадали наше намерение выйти из больницы, и разочарование придало им смелости. Плотно обступив нас, они заговорили с сыном; я отстранял их легкими прикосновениями, продвигался вперед, он за мной, но очень медленно — коридор все не кончался. Мучительство незаметно приобрело организованные формы — ведь противоположная дверь сделала бы нас недосягаемыми, и времени у них было в обрез; двое из них узурпировали право голоса у всех прочих и затараторили, молниеносно чередуясь, с почти истерической скоростью; на белый свет появился прибереженный сюрприз, пикантная и многократно обсужденная деталь — ее не выложили при встрече, чтоб она не затерялась в суматохе первых минут; остальные слушали, впиваясь глазами в лицо сына. «Когда ее привезли, ее рвало, — говорили эти двое, — она-то не понимала, что с ней, но ее прямо выворачивало, и рвота спиртным пахла… ты не волнуйся, наверное, она не пьяница, по всему видать, да ты и сам знаешь, сын ведь, а она женщина интеллигентная, детей учит, ясное дело, не пьяница, но все бывает, может, на банкете каком была, в клубе банкет какой-нибудь устраивали, или в гости ходила, ну, пригласили, она и выпила, что ж тут такого, вроде сливовицей пахло, то ли сливовицей, то ли анисовой, не разберешь, да это и не важно, кабы к беде не привело, так-то бы ладно…»

Мы добрались до дверей ее палаты. И тут случилось то, чего я все-таки ждал. Студент-социолог выплыл из бездонной растерянности несамостоятельного по сути своей единственного ребенка, теряющего последнее естественное сверхпокровительство, вскинул голову.

— Она никогда не пила! Даже пива!

Группа опешила, а двое ораторов пробормотали: «Мало ли что, бывает, бывает…», потом стали говорить, что в городке есть такая бабка Ирина, берется ухаживать за больными за пятнадцать левов в день, так чтоб мы ее наняли, но не платили, пока не выяснится, что дальше, деньги небось на улице не валяются…

Только они сказали «деньги на улице не валяются», из уборной вышел один сочувствующий — с опухшей физиономией, в спадающих брюках — зевнул и сказал:

— Деньги, а? Да мы тут бока отлеживаем!

Мы ускорили шаг и через несколько секунд были в лифте.

Ответьте мне еще раз. Имело ли мне смысл оставаться таким, каким я был?

Быть может, я и книгу-то пишу для того, чтобы непрерывно задавать вам этот вопрос.

Моя щепетильность не страдает, когда я передаю все так, как оно есть. Я строго организован, и нечастые резкие перемены в настроении являются для меня необходимым клапаном. Не пугайтесь, но в данный момент меня разбирает смех. «Разбирает смех» — это сочетание слов звучит фальшиво, я знаю. Я не звал его. Оно возникло откуда-то, вонзилось в меня. «Разбирает смех»… Я чувствую некоторую его лжедемократичность, действительно смеюсь и разрываю эту упаковку чего-то другого, эту тонкую кожицу.