Алексей Калинин - Гадалка [СИ]

— Вообще-то я с тобой разговариваю! Не смей от меня отворачиваться! Сядь на место!

Музыка звучала мягко, также мягко и легко перемещалось тренированное тело. Налево, направо, поворот. Казалось, что он сам музыка, это от него идут звуковые волны, плавные, завораживающие.

— Если не сядешь, то я пожалуюсь на тебя менеджеру! Сядь, я сказала!

Наталья раздражалась всё больше и больше. Казалось, что Петр это чувствовал и старался поддразнить ещё, разгорячить её, чтобы она выплеснула весь гнев, всю злость, которая клокотала внутри. Он танцевал, замирал на миг и тут же двигался дальше. Вверх, вниз, влево, вправо. Наталья выплеснула на него содержимое бокала и только тогда он остановился.

— Спасибо, моя Мальвина, ты остудила жар. Как мне отблагодарить тебя? Хочешь, я сделаю небольшой массаж? Для коллеги ничего не жалко.

— Прекрати издеваться! Я сейчас действительно пожалуюсь менеджеру, и ты вылетишь со своего тепленького места.

Петр улыбнулся. Так же мягко, как и танцевал. Такая улыбка бывает у младенца, когда ему снится что-то хорошее.

— А может, ты и права. Я действительно превращаюсь в раба на этом месте. Я совсем недавно крушил челюсти и неплохо зарабатывал, а теперь я живой вибратор. Теперь я существо, которым может помыкать всякая… женщина, которая зарабатывает чуть больше, — Петр сдержался и проглотил то слово, что чуть не сорвалось с губ.

— Да ты… — Наталья задохнулась от ярости.

Рука схватила сумку, оттуда вылетела пятитысячная купюра и удобно устроилась в повязке стриптизера.

— Ни в чем себе не отказывай. Я прекрасно провела время. Прощай, — Наталья кинулась прочь из комнатки.

В затемненном зале было уже довольно много народа. Звучала паршивая музыка. Продажное мясо толкалось среди алчных покупательниц. Наталья отбросила галантно протянутую мужскую руку и поспешила на выход. На счастье официанта Кирилла он ей не попался на пути. Гардеробщик подал шубку, но так и не дождался чаевых, огорченно надул губки. Наталья сдержалась, хотя внутри всё горело. Она выскочила на улицу и вдохнула холодный воздух.

Морозец чуть охладил разгоряченный лоб. Но внутри всё клокотало и просило выхода. Да как он посмел? Да кто он такой? Да она…

И где-то внутри маленький, но ужасно противный голосок пел о том, что он прав, что она тоже проститутка, только более дорогая. Никаким даром это не оправдать — она тоже продает себя за деньги.

Желтое такси остановилось сразу же, как только Наталья махнула рукой. Наталья передала деньги, назвала адрес и уткнулась лицом в ладони. Плечи затряслись от рыданий. Пожилой водитель тактично молчал, уверенно вел машину и изредка поглядывал на плачущую пассажирку.

Слезы текли ручьем и смывали накопившуюся злость, ненависть и неприязнь по отношению к людям, к своей жизни. Наталье становилось легче с каждой упавшей каплей. Она почти успокоилась, когда шофер сказал о прибытии к месту назначения. Наталья вышла.

Несколько шагов и она возле своей машины. В бардачке лежали салфетки — нельзя же такой показываться перед Сережкой. Если бы она смотрела в зеркало заднего вида не на свои покрасневшие глаза и припухшие веки, а назад, на пятьдесят метров, то смогла бы увидеть неприметные серые «Жигули» двенадцатой модели. А если бы не плакала в такси и следила за дорогой, то заметила, что эти «Жигули» сопровождали её от самого клуба.

Утром Наталью разбудил аромат свежесваренного кофе, запах яичницы и поджаренных тостов. Она улыбнулась с закрытыми глазами — Сережка хозяйничал на кухне и готовил завтрак. Наталья сказала ему, что берет два дня отгула, и сын всё понял. Понял, что мама устала и ей нужна его забота.

Наталья потянулась, и с радостью отметила, что во всем теле не осталось и капли усталости. Будущее казалось таким светлым и радостным, несмотря на неприятности. Петр всё-таки смог сделать своё дело и утешить её. Пусть она выплакала все эмоции, зато на душе стало так легко, будто её вынули из тела, постирали, высушили и засунули обратно. Она ощутила неловкость оттого, что вчера так психанула на Пьеро, ведь он ни в чем не виноват. Надо будет заскочить и извиниться.

Наталья не смогла сдержать смешка, когда услышала, как Сережка напевает на кухне знакомую песенку. Она иногда мурлыкала её, когда готовила что-нибудь вкусненькое.

— Я стою у печи, не печалясь, а печалиться что у печи? Сам себе я на кухне начальник, сам себе я хозяин, апх-чи, — пытался басить сын, но голос всё равно срывался и не получался образ пройдохи-повара из старого фильма.