Кензо Китаката - Зимний сон

– Ты не против, если я с ним поговорю?

– Нет, конечно. На тебя последняя надежда.

– Возможно, будем говорить не о том, о чем ты предполагаешь.

Я не просто выполнял просьбу Акико: к Осите у меня был свой интерес.

Я в одиночестве поднялся на второй этаж, постучался в дверь спальни и повернул ручку.

– Осита.

– А-а, это ты.

Осита лежал на кровати. Он хотел было отвернуться, но, передумав, сел на кровати.

– Я слышал, ты уже несколько дней не рисуешь.

– Не то чтобы не рисую, я просто не могу. Рука не слушается.

– Ну вот, ты уже заговорил как заправский художник.

– Разве?

Осита почесал отросшую бородку. Пальцы его были испачканы краской.

– Я видел твою работу. Когда ты пишешь вместе с Акико, получается цельная картина.

– Вот и я о том же.

– Не знаю, как быть. Я думал, надо позволить ей рисовать на моем холсте, а с другой стороны, не хочу, чтобы его кто-нибудь касался. Кто угодно, не важно.

– Никому не надо касаться твоего холста. Достаточно, если ты будешь смотреть на рисунки Акико. Тебе надо просто к ним привыкнуть. Если получится – поймешь, в чем там дело, а понять – все равно что украсть. Ты ведь и сам уже понял.

– У нее та же самая история?

– Один в один.

– Значит, она не может рисовать без меня, как я – без нее?

– Ты ведь раньше мог, правда? Акико пока на этой стадии, у нее еще все впереди. Когда ты напишешь настоящую картину, она на нее посмотрит и что-то для себя позаимствует. Так вы и будете друг у друга учиться.

На самом деле я отнюдь не верил, что все так просто. У этой ситуации был единственный исход: один пожрал бы, уничтожил другого. Это еще в лучшем случае.

С тех пор как я первый раз привел Осито в дом Акико, я чувствовал за собой не вполне однозначные мотивы, но не думал, что совершаю жестокость или бессмыслицу. Эти двое рисовали: попытка выразиться через форму и цвет всегда болезненна. То же самое относилось и ко мне.

– Ты понимаешь, зачем я тебе все это говорю? Ведь понимаешь же? У тебя осталось куда меньше времени, чем у Акико.

– Меньше?

– Ко мне приходил твой брат, он искал тебя.

Осита поменялся в лице. Он не испытывал неприязни к брату – скорее упоминание о нем вызвало смущение и растерянность.

– Я не сказал, что ты здесь, но он все равно узнает. Он уверен, что мы поддерживаем связь.

– Правда?

– У тебя нет времени запираться в комнате и изображать из себя дитя малое.

– Ты прав. Брат очень хорошо меня знает. Он иногда действует на нервы, но с ним можно договориться, мы с детства были близки.

– Рисуй.

Я поднял альбом, который валялся возле кровати, и протянул его Осите. Приняв его, Осита пролистал несколько страниц и начал с чистого листа.

Я протянул руку и нарисовал в воздухе какую-то форму.

– Они исчезают, – тихо проговорил Осита, следуя взглядом за моими пальцами. – То, что ты нарисовал, исчезает. Возьми, пожалуйста, уголь.

– Ты бери.

– Что ты изобразил?

– Твое сердце.

– О чем ты? Я не понимаю.

– Ты же сам сказал, помнишь? Ты пришел из моего сердца. Ничего не изменилось, ведь так? Я нарисовал свое сердце – оно такое же, как у тебя. И нечего тут понимать. А если я нарисую углем, ты упустишь то, что уже начал видеть. Можешь сколько угодно смотреть на мое сердце – оно тебя далеко не уведет.

Осита повесил голову.

Спустившись, я встретился лицом к лицу с Акико.

На ее лице застыло выражение изможденного животного – будто тело юного существа наконец-то покинул дьявол.

– Он скоро спустится и сразу начнет рисовать. Ты этого хотела?

– Что ты пытаешься со мной сделать?

– Я пытаюсь научить тебя, что такое живопись.

– Научить. Странно слышать это слово из твоих уст.

– Наверно. Но именно это я и собираюсь сделать.

Я поднял с пола тюбик краски, положил его на стол. Краска была малиновая – не красная, не киноварь, а именно малиновая. Она напоминала цвет крови.

Я не стал ждать, пока Осита спустится, так и ушел.

Вернувшись в хижину, я сразу направился в мастерскую и стал соскабливать с полотна краску. Скоро холст был почти чист, за исключением еле заметных следов.

Я нанес новый цвет. Малиновый. Распределил его по холсту и стал царапать ножом, создавая сложное переплетение оттенков.

Работа меня поглотила. На полотне стаю что-то проступать – нечто, похожее на предостережение. И в этот момент рука остановилась.

Что это было? Цвет? Форма? Тени? За этими вопросами стояло нечто большее: сама абстракция.

Я смотрел на полотно. Полотно смотрело на меня. Позыва выскабливать краску больше не возникало. Я даже не пытался пошевелить рукой.