Кензо Китаката - Зимний сон

Я закурил. Раздосадованный чем-то, я потянулся к бутылке коньяка. Там было едва на донышке. Оказывается, мы умяли не только пищу, но и прикончили спиртное.

Акико принялась за третий набросок. Похоже, она отдавала себе отчет в том, что ее линия еще недостаточно крепка. Техника хромала – так было с самого начала.

– Я возвращаюсь, – сказал я. Меня беспокоило, как я доберусь по такому снегу. На машине стояли зимние колеса, а вот о цепях я не позаботился.

– Завтра снова приходи, будешь позировать.

– Не думаю, что тебе нужна модель.

– Может, и так. Все равно приходи.

– Хорошо.

Я надел свитер, пальто, перчатки.

Стал заводить машину. Третья попытка увенчалась успехом – мотор наконец заурчал. Пока он прогревался, я счистил снег с капота и багажника.

Оставалось уповать на везение – легковушка не самое надежное средство передвижения по снегу. Даже при тихой езде задние колеса пробуксовывали, и надо было прилагать порядком усилий, чтобы выровнять машину и не садануться обо что-нибудь бортом. Дорога была широкая, колеса с цепями прокатали в снегу две глубокие колеи, и пока я с них не съезжал, особой опасности не было.

Так я добрался до хижины.

Приехав, первым делом включил обогреватель, чтобы протопить стылые помещения, – на очаг полагаться не приходилось, так гораздо дольше.

В тот же вечер зашли смотритель с женой, поздравили меня с праздником. Я вытащил из погребка бутылку виски и произнес ответную речь. Заодно сказал, что больше на меня готовить не надо: достаточно раз в три дня наводить порядок и забирать белье в стирку. Ночью снова повалил снег.

Я выпил коньяку, хотя больше трех бокалов не осилил. Зазвонил телефон.

– Где ты был? Нацуэ.

– В коконе.

Вопросов не последовало. Пожалуй, Нацуэ уже привыкла к моей манере изъясняться. Она, наверно, названивала с самого Нового года.

– Я завтра приеду.

– Какая новость. Обычно ты не предупреждаешь.

– Почему-то мне страшно к тебе идти.

– Я не убью тебя.

– Картина еще у тебя?

– Пока да. Еще не купили.

– Я все хотела попросить тебя разрешения представлять твою картину в качестве агента. «Портрет обнаженной» мастера Масатаке Накаги произведет фурор. Я все никак не могла набраться смелости. Странное полотно, и есть в нем что-то особенное.

– Ну что ты, обычная обнаженная натура.

– Тогда отдай ее мне. Не волнуйся, с галереей я обо всем договорилась.

– О чем мне волноваться?

– Точно. Это не твоя забота. Я решила взяться за твои картины и продавать их через галерею, с которой ты раньше сотрудничал. Конечно, если захочешь передать ее непосредственно владельцу галереи, я возражать не буду.

Через меня ты получишь больше, при любых условиях. Хотя тебе ведь безразлично.

– Спасибо.

– За что?

– Просто так. Почему-то захотелось тебя поблагодарить. Я полностью умиротворен. Вот и говорю уже традиционные вещи.

– А где же мучимый гений? Это все та картина?

– Не имею представления. Я уже не рисую.

– Я приеду завтра.

Я положил трубку, развел в камине огонь и растянулся на диване.

У меня не было больше видений. Я зрел массу всего, но ничего конкретного. С тех пор как я впервые взялся за кисть, со мной такое происходило впервые.

Я сбился с дыхания.

Бежать по глубокому снегу было трудно, а еще сказывались пять дней, проведенных в «утробе». Боль была сладкой. Я бежал и представлял себе, каким облегчением было бы умереть, но не умирал. Плечи двигались как поршни, в такт шагам, из горла вырывались теплые клубы воздуха, тут же превращавшиеся в пар. Притягательной была та вообразимая смерть, точно живительная струя.

Я пропотел сильнее обычного. Стоя под душем, я попытался воспроизвести в памяти ощущение живительной кончины, но от нее остались лишь далекие отголоски.

Я выпил пива.

Послышались звуки цепей, и на снегу остановился «мерседес» Нацуэ. Я открыл. Нацуэ остановилась в дверях. Казалось, она оцепенела, будто не ожидала от меня столь широкого жеста.

– Ты сказал, что был в коконе, – заговорила она, снимая пальто и присаживаясь на диван в гостиной.

– Выпить не желаешь?

– Нет, спасибо.

– Мне хочется с тобой переспать. У тебя такое спелое сочное тело, в жар бросает.

– Ох уж эта манера изъясняться. Меня не трогают твои позывы. Все это можно преподнести и по-другому. Да уж, в этом смысле ты все такой же.

– А что тебе больше нравится: то, каким я был, или новый, здравомыслящий и обыденный?