Анни Эрно - Внешняя жизнь

Продолжается война на Балканах, не вызывая никакой реакции, ни наводя ни на какие размышления, в отличие от войны в Персидском заливе восемь лет назад. Разрушения и смерть кажутся отныне необходимым злом. Мы заставляем также платить сербское население наше невмешательство в Боснии. Этой войной мы наверстываем упущенное.

Испытываешь непонятную усталость, когда слышишь и читаешь одно и тоже: «точечные удары» НАТО по Сербии, албанские беженцы, стекающиеся в города, названия которых нам были неизвестны еще три недели назад и кажущиеся нам сегодня такими же родными как Сэнт-Назар и Шамбери: Блас, Подгорица. Эта монотонность лишает всякого интереса следить за военным спектаклем.

Воскресенье. По телевизору один из представителей НАТО говорит о военной операции на Балканах. Он очень презентабелен, элегантно одет, одинаковые пиджак и галстук. Этот шикарный галстук — обескураживающая деталь, нескромный признак того, что тот, кто сейчас говорит о войне, никогда не станет тем, кто на ней воюет.

Ощущение, что я одеваюсь, ориентируясь на эту войну, возможно даже больше на спектакль человеческих страданий, чем на картины разрушенных мостов, взорванных поездов и т. д.

Сегодня на Франс — 2 писатели и политики спорят о войне на Балканах. В это же самое время ТФ-1 показывает двух радующихся ведущих, спрашивающих у молодой девушки с очаровательным гладким личиком ее размеры: «88–65–80», отвечает она на одном дыхании. Один из ведущих просит ее уточнить. Она, казалось, только этого и ждала: «88-грудь, 65-талия, 80-бедра». Она, профессиональная ТОП — модель, рассказывает, что она испытывает, когда поднимается на подиум, когда дефилирует. Однажды, опустив взгляд на первый ряд, она увидела там улыбающегося ей Жан-Поля Готье. Это было… Ей не хватает слов. В конце передачи один из ведущих возбужденным голосом нас предупреждает: «Запомните хорошенько это имя — Жюли! Вы еще услышите о ней!»

Аплодисменты. Нужно допустить тот факт, что миф, в котором главные ценности — это красота и успех, продолжает функционировать.

Перед светофором на перекрестке с Национальным шоссе. Под падающим снегом какой-то мужчина просил милостыню.

Двадцатый день войны. Посылки с гуманитарной помощью прибывают для депортированных косоваров и миллионы людей предлагают принять у себя беженцев. Массовый исход косовских албанцев потрясает воображение: внезапный, всеобщий, безнаказуемый по единственной причине — Милошевич. Это несчастье, за которое жертвы не несут никакой ответственности и от которого им некуда скрыться. Трагедия в совершенном государстве (Ануй утверждал, что с ней мы спокойны), где женщины носят косынки и длинные юбки, как в прошлом носили наши крестьяне.

Бездомные, безработные, нищие не вызывают у нас ничего, кроме безразличия. Именно эта внутренняя изолированная боль не является представлением, в результате которого мы сомневаемся, что жертвы здесь абсолютно не причем ( все-таки есть же ночлежки, чтобы поспать, есть работа, если хорошо поискать и т. д.) Это несчастье требует чего-то иного, нежели посылку с гуманитарным грузом.

18 июня.

Закончилась война на Балканах. Телевизионные дебаты о законности бомбардировок, картины массового исхода беженцев оставлены теперь в далеком прошлом. Эта война была для нас, по сути, ничем.

Теперь на стене привокзальной парковки огромными буквами написано:

В двенадцать десять пополудни свет начал угасать. Большие тени окутывали сад. Это был свет грез и прошлого. Вокруг была тишина. Напротив террасы зашумели ветки елей, с вершины холма, словно камень, скатилась белка. Тотчас же пришла светлая ночь и подул легкий свежий ветер. Вниз по улице зажглись фонари. Мне показалось, что это длилось довольно долго. Я была не уверена в том, что вижу, так как раньше никогда с этим не сталкивалась. Свет вернулся только на следующий день.

Я продолжала смотреть, как черный диск скользит перед солнцем, сужается. В час сорок луна окончательно закрыла солнце. То же самое чувство скорби, что следовало в моем детстве после купленных игрушек, просмотра фильма или дня, проведенного на берегу моря. Чувство пустоты толкало меня наружу.

У всех в эти последние месяцы века непрерывное ощущение истории. Пьеса вот-вот закончится и мы узнаем, кто в ней играл. Мы перейдем на Землю.