Эдуард Тополь - Русская дива

— Привет! Пошли со мной! — приказал он и, ведя Рубинчика в свой кабинет, продолжал на ходу: — Значит так, Йось. Я договорился с Чазовым, это кремлевское управление Минздрава. Ты ложишься к нему на обследование. В Кремлевку. Никаких разговоров! И если нужны импортные лекарства — ты же понимаешь, у нас собкоры по всему миру, все будет куплено за счет редакции. Дальше. Если Чазов разрешит тебе летать, сразу отваливаешь в Сочи в командировку на кинофестиваль. Вместо меня — членом жюри. Что еще? Деньги нужны? Только не стесняйся. Садись.

И, повесив у себя в кабинете плащ на вешалку в шкафу, главный открыл вторую створку этого шкафа, достал бутылку французского «Наполеона».

— Имей в виду: теперь тебе каждый день нужно принимать по пятьдесят граммов. Для расширения сосудов. Так что давай! — Он разлил коньяк в две водочные стопки и, чокнувшись своей рюмкой о рюмку Рубинчика, сказал: — Я так рад, что ты оклемался! Как у вас, евреев, говорят — за жизнь? Давай за жизнь! Теперь ты хоть понимаешь, что это такое? Это как первый раз разбиться на машине — пока не разобьешься, думаешь, что ездишь на танке, а как еб…шься, так сразу понимаешь, что любая машина — это яичная скорлупа! Я после первого инфаркта сразу понял, что такое жизнь! Поэтому главное после сорока — беречь здоровье! Прошу тебя…

— Андрей, — негромко перебил Рубинчик, с грустью глядя на стену за редакторским креслом, сплошь увешанную еще сырыми оттисками полос завтрашней газеты. — Знаешь… если ты вправду хочешь сделать мне подарок… отправь меня в командировку.

— Так я же сказал! — удивился главный. — Если врачи разрешат, сразу летишь в Сочи! Хоть завтра!

— Нет, не в Сочи.

— А куда?

— В Сибирь, в Заполярье — мне все равно. Только сегодня, сейчас.

— У тебя дома что-то не так? — тут же сообразил шеф.

— Ну, почти… — уклончиво ответил Рубинчик.

Главный широким жестом показал на огромную настенную карту Советского Союза и усмехнулся:

— Иосиф, знаешь, как в таком случае говорят в Америке?

Рубинчик встревоженно покачал головой.

— Be my guest! [1] Будьте моим гостем — сказал главный.

Через полтора часа в аэропорту «Быково», обслуживающем всю восточную часть СССР и до отказа забитом пассажирами по случаю летнего сезона, Рубинчик, протиснувшись к почтовому окошку, сдал телеграмму. Шевеля накрашенными губами, толстуха кассирша прочла ее вслух, считая слова шариковой авторучкой:

«Московская обл., пос. Одинцово, Первых космонавтов 24, квартира 67, Неле Рубинчик.

Срочно вылетел Заполярье на пять дней. Не волнуйся, это последняя командировка. Целую тебя и детей. Иосиф».

— Двадцать четыре слова. Один рубль двадцать копеек. Только без сдачи!

Рубинчик протянул ей зеленую трехрублевку.

— Я же вам русским языком сказала: без сдачи! — вдруг взорвалась кассирша. — Или вы уже не понимаете по-русски?

— Но у меня нет мелочи. И у меня посадка через минуту. В Тюмень.

— Меня не касается! Тогда заберите вашу телеграмму!

— Да возьмите три рубля! Без сдачи! — попросил он.

— Видали! — тут же обратилась она к толпе у своего окошка. — Он меня покупает! Рубинчик! — И уже злобно, нагло — в глаза Рубинчику: — Забери свои деньги вонючие! Сионист вшивый!

Он не успел ни ответить ей, ни возмутиться — толпа отшвырнула его от окошка, выдавила из очереди. И в этот момент радио произнесло ржаво-металлическим голосом: «Вылет рейса «Москва — Тюмень» задерживается по метеоусловиям Тюмени. Па-авторяю…»

— Тьфу ты! — в сердцах выругался Рубинчик. Родина-мать была в своем амплуа. Сунув телеграмму в карман пиджака, он пошел к знакомой диспетчерше менять тюменский билет на рейс «Москва — Салехард».

Над Салехардом, столицей ненцев — советских эскимосов, висела пушечная канонада ледохода. Огромная, шириной в двенадцать километров, Обь, чуть севернее Салехарда припадающая своей губой к Ледовитому океану, промерзла за зиму на глубину до десяти метров, и теперь это мощное гигантское поле льда с угрожающим скрежетом вспучивалось от июньского солнца и тепла, трескалось под напором южной талой воды и наконец взрывалось и дыбилось с воистину пушечным грохотом. Матерые желтые льдины, каждая величиной с футбольное поле, наползали друг на друга, как исполинские моржи при случке, продавливали друг друга своей немыслимой тяжестью, крошились, поднимались на дыбы и, гонимые мощным подводным течением, жали на еще цельный лед в губе севернее Салехарда, заставляя и эту ледяную пустыню скрипеть и трескаться с оглушительным грохотом.