Эдуард Тополь - Русская дива

И через все эти годы потерь и одиночества эта женщина пронесла и сохранила папки с нотами и музыкой Моисея и Абрама Грассов.

— Соня Моисеевна, сядьте, — сказал он. — Я ничего у вас не возьму, я не понимаю в нотах. Просто теперь я знаю, что у вас есть архив, и я подумаю, что можно сделать. Но прежде чем уйти, я хотел бы посмотреть хоть какой-то иллюстративный материал. В этом я понимаю. Наверно, кроме этого портрета, у вас есть какие-то фотографии, которыми можно было бы сопроводить издание?

— Ну, конечно! Еще бы! У меня альбомы снимков! — Она взяла с нижней полки шкафа несколько больших тяжелых альбомов. — Они так любили фотографироваться в те годы! Может быть, вы не откажетесь от чая?

— Может быть… — сказал он с улыбкой.

Через полчаса он знал всю историю огромного семейства Грассов и рассматривал фотографии толстой десятилетней Сони на коленях ее (и его) могучего седобородого деда Арона, и ее (и его) юных американских дядек Гершеля и Исаака, и погибшего на войне двадцатишестилетнего Льва Грасса в форме майора технических войск в обнимку с молодой беременной женой, и ушедших в сибирский лагерь Абрама и Моисея Грассов, которым не было тогда и тридцати лет. А также их фото с маршалами Буденным, Ворошиловым, с поэтами Маяковским и Уткиным, с режиссерами Мейерхольдом и Станиславским, с певцом Леонидом Кащенко и композитором Дмитрием Барским.

— Это же первая беременность! Нет, Иосиф, при всем моем к вам уважении… — Рената Борисовна Яблонская, дежурный врач родильного дома в Сокольниках, решительным жестом отодвинула от себя оба «елисеевских» пакета с продуктами и шампанским, которые Рубинчик поставил ей на письменный стол, войдя к ней в кабинет.

17 лет назад, в день полета Юрия Гагарина, Рубинчик, в ту пору еще только внештатник «Рабочей газеты», примчался в этот роддом и с помощью именно Яблонской предложил всем новоиспеченным мамочкам назвать новорожденных мальчиков в честь Гагарина Юриями, а потом написал об их патриотическом порыве, не забыв упомянуть парой лестных слов и доктора Яблонскую, принявшую на свет одиннадцать Юриев. Что, естественно, сразу сказалось на ее карьере: ее тут же назначили старшим врачом, а еще через год — заведующей родильным отделением. И потому позже, когда Рубинчик женился, именно здесь Неля рожала и Ксеню, и Бориса, и роды принимала сама Яблонская, за что, конечно, взяток не брала, но получала ценные подарки. Все это дало Рубинчику право заявиться теперь в роддом поздним вечером и разговаривать с Яблонской в ее кабинете с глазу на глаз. Однако…

— Евреи не убивают семя свое, и я не буду делать никаких абортов! — заявила Яблонская.

— Рената Борисовна! — Рубинчик в отчаянии полез в карман пиджака за кошельком.

— Иосиф, вы с ума сошли? — изумилась Яблонская. И разозлилась: — Уберите деньги немедленно! Я от вас не ожидала, честное слово! И вообще, что за горячка? Через пару недель, если она решит, что действительно не хочет этого ребенка, придете и мы поговорим.

Рубинчик запустил руку в свои и без того всклокоченные волосы.

— Рената Борисовна, у меня нет двух недель! Смотрите, — он положил перед ней свою выездную визу и билеты на поезд. — Через шестнадцать часов я уезжаю. Совсем!

Яблонская посмотрела ему в глаза, и на ее округлом лице шестидесятилетней еврейской женщины появилось выражение мучительной скорби.

— Боже мой! — сказала она тихо. — И вы тоже?

— Теперь вы понимаете? Я не могу оставить этого ребенка…

— Что вы будете там делать? — спросила она с такой горечью, словно Рубинчик собрался в африканские джунгли, и она сквозь время видела его несчастную судьбу.

— Неважно. Что-нибудь, — ожесточился он от этого. — Помогите мне сейчас. Пожалуйста! А там мне Бог поможет.

Она смотрела на него долго, скорбно, с болью — как на покойника. Потом шумно вздохнула и, убирая пакеты в ящик своего стола, сказала:

— Иосиф, вы меня просто толкаете на преступление…

— Спасибо! — сказал он.

Выйдя из кабинета Яблонской, Рубинчик подошел к Оле, сидевшей на стуле в пустом больничном коридоре. Ее глаза смотрели на него с доверчивостью ребенка. И это было самое ужасное из всего, что случилось с ним до этого и случится после. Доверчивые, как у ребенка, Олины глаза.

Он сел рядом, взял ее за руки, чувствуя себя палачом, подонком, монстром.

— Все будет хорошо, дорогая. Тебе сделают наркоз и укол фенамина. Ты ничего не почувствуешь, честное слово!