Эдуард Тополь - Русская дива

Она быстро села в машину, но верзила-орудовец уже стоял перед капотом.

— Штраф будем платить или как? — сказал он сурово.

Рубинчик вытащил из кармана пиджака красное удостоверение.

— «Рабочая газета», старшина, — сказал он орудовцу.

— Но нельзя ж по тротуарам ездить! — укорил его орудовец, тут же теряя свою суровость. — Между прочим, пора написать, чтобы нам летнюю форму сделали. А то преем в этой кирзухе!

— Заметано, старшина! Заходи в редакцию — напишем!

— Ладно, езжай!

Рубинчик тронул машину, спросил у девушки:

— Вам куда?

Она улыбнулась:

— Нет, мне далеко, я сейчас выйду. Я просто села, чтобы вас от штрафа спасти.

В ее лице было столько простоты и обаяния, что у Рубинчика подвело диафрагму.

— Что значит далеко? — сказал он. — Нью-Йорк? Париж? Токио?

— Почти. Кусково, — улыбнулась она и показала на автобусную остановку. — Тут остановите, я на автобусе.

Но Рубинчик, не слушая, уже свернул на шоссе Энтузиастов и дал газ.

— Куда вы? — испугалась девушка.

— В Кусково. Вы где там работаете?

Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, но он сделал вид, что не замечает этого.

— Зачем вы это делаете? — спросила она негромко.

— Что именно?

— Везете меня.

— А! Вы думаете, что я еврейский Казанова, буду к вам приставать, просить номер телефона. А я — нет, не буду. Это у меня просто хобби такое — всех студенток истфака катаю по Москве. Ну, а если серьезно, то вы мне просто день спасли. Иначе я б сегодня не знаю что сделал, в запой бы ушел!

— Вы журналист?

— Нет, кочегар.

— Я серьезно…

— И я серьезно. По-вашему, евреи не бывают кочегарами?

— Но вы показали милиционеру удостоверение «Рабочей газеты». Я видела.

— Это старое. Я когда-то там работал, действительно. Но потом меня уволили за пьянство. Ну вот, вы опять не верите! Еврей — кочегар, да еще пьяница — это, конечно, невероятно. Но мы, между прочим, как раз проезжаем мимо моей работы. Вот в этом доме, в кочегарке Института гляциологии, я тружусь по ночам. С девяти вечера до девяти утра. Работа — не бей лежачего. А вы? Впрочем, стоп! Сейчас мы подумаем. Что общего между поляком Валишевским, русским императором Петром Первым и подмосковным районом Кусково?

Она улыбнулась:

— Граф Шереметев.

— Совершенно верно! — сказал он. — Вы проходите летнюю практику в музее-дворце графа Шереметьева «Кусково». И тайно пользуетесь музейной библиотекой, хотя выносить книги за пределы музея категорически запрещено. По уголовному кодексу за злоупотребление служебным положением вам полагается шесть месяцев принудительных работ. Что вы скажете в свое оправдание?

— Что вы опасный человек.

— Раз. Что еще?

— Что вы тоже злоупотребляете служебным положением, да еще бывшим.

— Два. Дальше.

— Больше я не знаю.

— Плохая защита! Но, учитывая вашу молодость и — самое главное — любовь к российской истории, суд вас прощает. Смотрите, это четвертый хлебный фургон, который попался нам навстречу. Знаете, в сталинское время в таких хлебных фургонах по Москве возили арестованных «врагов народа», а людям, которые, как мы с вами, гуляли по улицам, и в голову не приходило, что в них могут быть их арестованные родственники и друзья. Кстати, если вы интересуетесь Петром Великим, то читать надо не Валишевского, а письма и бумаги самого Петра в архиве князя Куракина, где комментарии и примечания интереснее самого текста. Правда, этих книг нет в наших библиотеках.

— Почему?

— Потому, что Сталин тоже хотел иметь титул «Великий». А чтобы не было аналогий с петровским деспотизмом, ему нужно было иконизировать Петра и убрать из его биографии факты массовых репрессий и прочих дикостей. Но нельзя же переписать письма Петра и его современников. Поэтому их не издавали вовсе, а старые издания изъяли из библиотек. А поэт Хомяков еще тогда, при Петре, писал, что Петр уничтожил святую Русь и что, идя за Петром, «мы отреклись от всей святыни, от сердца стороны родной». Вот и ваше «Кусково». А вы говорили «далеко». Далеко было ездить сюда императору в гости к Борису Шереметеву — он пользовался прусскими рысаками. А мы с вами пользуемся конем московского автозавода Ленинского Комсомола. Прошу вас!

И Рубинчик остановил машину перед распахнутыми старинными, причудливого чугунного литья, воротами знаменитого музея-поместья графа Шереметева, фельдмаршала и друга императора Петра Великого. За воротами была деревянная будка с надписью «КАССА», возле будки сидел старик-вахтер, а дальше, в глубину гигантского парка с мраморными скульптурами обнаженных Венер, уходила длинная песочная аллея, обрамленная старинными дубами, елями и кленами.