Хозяин сообщил им, что запасов пищи и медикаментов здесь достаточно для того, чтобы восемь человек могли бы нормально существовать в течение шести месяцев и таким образом пережили бы непосредственную опасность ядерной войны, и что он постоянно пересматривает список людей, которых хотел бы пригласить разделить с собой это убежище.
Похлопывая Мэри-Джейн по плечу, он сказал:
— Ты ведь знаешь, что всегда была в их числе.
Мэри-Джейн благодарно чмокнула его в щеку.
Позже, когда она была поглощена изучением библиотеки в убежище, хозяин отвел Левантера в сторону.
— Буду с вами откровенен, Джордж, — задушевным голосом проговорил он. — Вас нет в моем списке, несмотря на то что вы женаты на Мэри-Джейн.
Левантер вежливо кивнул.
— Для тех, кому придется жить вместе под землей, шесть месяцев — огромный срок, — сказал хозяин. — Поэтому необходимо знать все о тех, с кем собираетесь делить убежище.
— Прекрасно вас понимаю, — согласился Левантер.
— Это вовсе не значит, Джордж, что вы мне не симпатичны, — решительно произнес хозяин. — Скорее наоборот. Можно было бы только удивляться, если бы вы, будучи таким привлекательным, не сделали бы карьеру.
— Не совсем вас понимаю, — сказал Левантер.
— Вы много пережили. Русаки. Работа на автостоянке. Вы все это пережили. И вот взгляните на себя сейчас. — Он ненадолго замолчал как бы для того, чтобы его намек в него впитался. — Вы женаты на Мэри-Джейн, на такой красивой женщине и к тому же одной из самых богатых вдов в Америке, окруженной самыми могущественными друзьями.
— Мы встретились с Мэри-Джейн на «свидании вслепую», — сказал Левантер.
— Разумеется, Джордж, — поспешно согласился он. — Но неужели все ваши удачи начинались со «свиданий вслепую»? — Он взглянул на Левантера и, скривив губы, продолжил: — А не было ли у вас какого-то поступка, какой-нибудь ужасной цены, которую пришлось заплатить, чтобы остаться невредимым? — Он снова посмотрел на Левантера и, словно испугавшись, что задел его чувства, тут же добавил: — Возьмем, например, меня. Как и о любом англосаксе и протестанте, обо мне все до мелочи известно: муниципальные, штатные, федеральные документы отражают каждый этап моей жизни; в школах, больницах, клубах на меня заведены дела, хранящиеся в архивах; существуют люди, которым известна каждая стадия моей личной и профессиональной жизни. А можно ли что-то узнать про вас? — Он понизил голос. — Что известно вашей жене Мэри-Джейн о том, кто вы такой на самом деле?
Левантер не знал, что ему ответить.
Мэри-Джейн закончила осмотр библиотеки и присоединилась к ним. Ленч, приготовленный исключительно из запасов, имевшихся в бомбоубежище, должны были подать прямо сюда, в обстановке, приближающейся к ситуации ядерной войны.
По пути в столовую комнату Мэри-Джейн упала. Она сказала, что зацепилась каблуком за ковер. На следующий день, когда они играли в теннис, она снова упала, и снова сослалась на то, что споткнулась. Левантер обратил внимание на то, что оба раза она упала на спину так, словно чувство равновесия внезапно покинуло ее.
Когда они вернулись домой в Нью-Йорк, Левантер сказал, что ее падения внушают ему тревогу. Мэри-Джейн призналась, что в последние недели падала несколько раз, но заявила, что причина этого — рассеянность и неуклюжесть. Левантер настоял на том, чтобы она прошла тщательное медицинское обследование, и она нехотя согласилась.
Через неделю был поставлен предварительный диагноз: раковая опухоль во внутреннем ухе. Вскоре последовало окончательное заключение: рак пустил метастазы в мозг; об операции не могло быть и речи.
Несколько недель Мэри-Джейн провела в постели и только в редких случаях узнавала его. Периоды ясного сознания наступали внезапно и так же внезапно заканчивались. В такие минуты сиделка вежливо покидала комнату. Мэри-Джейн говорила с Левантером так, словно он только что откуда-то явился, словно он где-то отсутствовал, а сейчас пришел поговорить с ней, а она все это время его ждала. Левантер сидел на краешке кровати, и они смотрели друг на друга словно впервые, как это нередко бывает после долгого расставания.
Мэри-Джейн было известно о своей болезни и о медицинском заключении. Она расплакалась только однажды — когда сказала Левантеру, что ее болезнь поставила крест на том, что она полагала своей миссией: дать ему свободу, предложить такую жизнь, какой бы он жил и сам, получи он такое огромное наследство. Она хотела бы, чтобы он распоряжался ее деньгами без малейшего стеснения и чувства вины, обычно возникающих у наследников, и делал все то, что больше всего интересует его в жизни.
Читать дальше