Ирен Роздобудько - Пуговицы

Я отвлекаюсь, прости. Но, тогда, следуя за клубком, который разматывался у меня под ногами, я много чего передумала и много поняла. Более того, мысли и картины, живущие своей отдельной жизнью у меня в мозгу, не давали впасть в отчаяние. Тем более что той ночью, через несколько часов после инцидента на кухне, я шла по предрассветному городу — совершенно свободная, все в тех же джинсах и фуфайке. Изгнанная и изрядно побитая моими маленькими фуриями.

И… И чувствовала себя счастливой. Потому что начинался новый незнакомый день. А ядовитый запах разлагающейся любви больше не терзал моего обостренного обоняния.

Город между тремя и четырьмя часами утра — потрясающее зрелище. Он лежит, как темный зверь с подпалинами на мерно вздымающихся боках, и еле слышно вздыхает во сне. Его кожу не терзают жаркие лучи солнца и тысячи стучащих каблуков. Он свободен, он принадлежит только себе и своим снам. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Может быть, впервые. Более того, мне хотелось громко смеяться. Странное и сладкое возбуждение охватило меня. Я забрела в сквер, забилась в дальний угол и опустилась на скамейку, деревья с уже проклюнувшимися листиками обступали меня со всех сторон веселым хороводом, я будто бы слышала, как из-под бурой корки земли с хрустом пробивается молодая трава. Страшно подумать, ведь я могла никогда не услышать этого! Наверное, кажется странным, что я была весела и спокойна? Но что мне было терять? Чего искать? Куда спешить?

Я задремала, а когда открыла глаза, было уже утро и взрыхленная земля вокруг скамейки действительно зеленела тоненькими ниточками травы… Глядя на нее, мне ужасно захотелось рисовать и вообще что-то делать своими руками, привыкшими больше к трубке пылесоса, стиральному порошку и кухонным тряпкам.

Умылась я, по давней привычке, в привокзальной уборной. Наверное, в эту ночь что-то изменилось во мне, ибо я впервые полезла в задний карман джинсов и вытащила на свет его содержимое. Оказывается, у меня еще были деньги, носовой платок и какая-то пластиковая карточка, на которой были напечатаны цифры номера телефона и английские буквы — «Джошуа Маклейн, доктор искусствоведения».

Был, как я уже сказала, апрель. И город еще не до конца очистился от серого налета затяжного пыльного марта. Мне ужасно захотелось других красок, другого воздуха. К тому же я поняла, что меня могут найти. Я подарила свою фуфайку какому-то старику и взяла билет в Крым…

В плацкартных поездах есть одна особенность: все едят вареные яйца. Причем сразу же после отправления поезда. Расстилают газеты, выкладывают на них горку яиц — на всю семью — и стучат, стучат ими о стол. Неприятный запах заполняет все душное пространство, скорлупа валяется под ногами. Именно с тех самых пор у меня и появилось стойкое отвращение к этому продукту.

Несмотря на то что сезон едва начался, поезд был забит пассажирами. Я сразу же залезла на верхнюю полку и укрылась с головой — от этого запаха, от докучливых и непонятных разговоров.

Южный город встретил меня запахом кофе и меда, криком чаек, многоцветием и гамом восточного базара. Но главным, конечно же, было море! Идя от вокзала по узкой улице, я чувствовала — оно где-то совсем рядом, за каменным парапетом набережной, огромное, сине-зеленое, все завитое молочно-белыми «барашками» и сверкающее мириадами зеркальных осколков. На море меня вывозили каждое лето — на респектабельные курорты с голубыми бассейнами и белыми шезлонгами, в которых я спала или запоем читала книги. Я никогда не видела, что происходит за зеленой изгородью пансионатов и домов отдыха.

Это новое для меня море пахло чем-то особенным — так, наверное, высоко в небе пахнут грозовые облака. Мне очень хотелось сразу же побежать к нему. Но я решила поступить благоразумно: пока у меня были деньги, снять комнату. И поэтому свернула в еще более узенькую улочку, всю увитую коричневыми жилами винограда, и вошла в первую попавшуюся калитку. За ней стоял добротный большой дом, весь двор был перетянут бельевыми веревками, на которых сушились постельное белье, полотенца и купальники. Легкий ветерок взметнул простыню, и за ней открылось пространство с садом и несколькими флигелями в глубине двора. У летней кухни восседала пожилая грузная женщина. Это была хозяйка, Мария Григорьевна. Очевидно, я не произвела на нее впечатления надежного человека, так как она сразу же предупредила, что комнаты в самом доме и во флигелях заняты, и предложила за полцены поселиться в небольшой постройке, похожей на сарай. Мне было совершенно все равно. Сарайчик показался мне раем: из мелких прорех в крыше живописно свисали золотые солнечные нити, а по углам висели душистые охапки высушенного разнотравья, к тому же на деревянной кровати лежала стопка свежего, застиранного до синевы белья. И все это — для меня!