Ирен Роздобудько - Пуговицы

Вчерашняя гостья уже поджидала нас у покосившегося забора, огораживающего строение без окон. Это была баня.

— Давай быстрее. Вода стынет, — сказала Мироновна, заводя меня в помещение с кранами, вмонтированными высоко в стену. Что нужно было делать?

Видя мою беспомощность, бабушки быстренько стянули с меня фуфайку, халат и туфли и поставили на решетку под краном. Мироновна открутила его, и на меня полилась еле теплая струйка воды.

— На вот мыло, мочалку, — сказала моя хозяйка. — Мойся как следует.

И она издали изобразила, как это делается. Я неловко повторила ее движения. Пока я кое-как возила по телу жесткой мочалкой, старушки стояли в стороне, подальше от воды, почти в одинаковых позах: подперев на весу локоть одной рукой, а другой, поднятой к подбородку, прикрывали свои беззубые рты. Из их глаз струилась мировая скорбь.

— Господи, — наконец нарушила скорбное молчание Мироновна. — Кожа да кости… Я такое только в тридцать третьем видела…

Мыльная вода клубилась у меня под ногами и убегала в решетку. Я терла себя изо всех сил до тех пор, пока потоки не стали чистыми, а кран, зашипев, перестал работать.

— Все! — сказала банщица. — Вода закончилась. А новую накачивать и греть незачем. Принимай клиента! — весело подмигнула она моей хозяйке, и та проворно завернула меня в большую простыню, которую принесла с собой.

Потом она вынула из пакета мою одежду.

— Вот. Все чистое. Можешь одеваться.

Затем мы зашли к Мироновне, которая жила неподалеку.

В комнате на столе уже был накрыт стол — варенье, яблоки, пирожки с картошкой и сыром.

Убранство дома было похожим на наше — те же сушеные фрукты, орехи и грибы на подоконниках, старенький телевизор под плюшевой попоной, потертая бархатная скатерть с кистями на круглом столе. И запах фруктового рая. Пирожки лоснились и блестели, как глянцевые муляжи.

Усадив нас за стол, Мироновна вытащила из старомодного буфета бутылку без этикетки — почти черную от налитой внутрь густой жидкости и такую запыленную, будто ей по меньшей мере лет двадцать-тридцать. Ни стаканов, ни уж тем более бокалов у банщицы не было, она поставила перед нами пузатые чашки, похожие на пиалы.

Моя старушка подмигнула мне:

— Это знаменитое ежевичное вино. Мироновна мастер по этому делу!

— Да какое там! Было некогда дело, а теперь — остатки одни, — не без гордости сказала Мироновна. — Бывало, что ко мне со всех концов съезжались за бутылкой, особенно летом и осенью, когда здесь еще турыстов водили. Сначала я под сельпо стояла, а потом уж они ко мне сами шли. А теперь все по-другому. Да и опасно…

Она протерла бутылку, со смачным звуком вытащила пробку и начала разливать вино по пиалам. Оно было почти черным и густым, как мед. Или кровь…

Такая же густая и насыщенная субстанция заливала окна снаружи. Ночь уже вступила в свои права. В прорехах ее одеяния сверкали звезды. Лампочка, не прикрытая абажуром и висевшая низко над столом, тускло мерцала. И все это создавало впечатление тайной вечери. Казалось, что и моя кожа светится от чистоты. Платок я не надела, и, очевидно, голова моя тоже светилась, потому что моя хозяйка, взглянув на меня, даже всплеснула руками:

— Ну, ты глянь — чистый ангел!

— Ладная девка, — подтвердила Мироновна. — Ее бы откормить… Ты выпей, может, аппетит появится! Видишь, сколько здесь пирожков!

Я осторожно взяла пиалу в руки и увидела в черном круге налитого вина отражение своего глаза… Осторожно сделала глоток…

Что это было за вино! Первый глоток показался мне раскаленной тягучей смолой, сладкая густая лава растеклась по горлу, обожгла грудь и горячим потоком омыла все внутренности. Я будто бы увидела себя изнутри, почувствовала каждую клеточку и… утратила ощущение, что у меня есть ноги, — они онемели. Внутри будто бы расправляла склеившиеся крылья чудесная бабочка.

Тягучая жидкость имела привкус времени — с горечью двадцатилетней пыли, въевшейся в черное стекло бутылки, с терпкостью давно умерших лесных ягод и насыщенной сладостью желтого (такого уж нет!) сахара. А еще — с особенным ароматом каких-то колдовских трав. Я жадно припала к пиале и поставила ее на стол только тогда, когда губы мои были уже черны, а дно пиалы засветилось первозданной фарфоровой белизной.

Старушки с любопытством наблюдали за мной и, переглядываясь, ласково кивали головами. Я с не меньшим любопытством уставилась на них. Они попадали в круг тусклого света и были похожи на два застывших дерева с глубоко потрескавшейся корой. Белые трогательные косынки с подвернутыми у висков краями только подчеркивали их дремучую ветхость. Они жили здесь сто лет, а может, и еще дольше. Из их белесых глаз струилась нежность.