Ирен Роздобудько - Пуговицы

И именно тогда ей становилось страшно.

Страшно было ехать в метро среди накрашенных женщин, щебечущих по мобильным телефонам, мужчин с портфелями или молодых людей в наушниках, в которых, вероятно, звучала музыка. Удивляли очереди в магазинах: люди запасались продуктами!

Но несмотря на это удивление «мирным» течением жизни, она знала, что под каждой улыбкой и за каждым разговором по мобильнику, в каждом наушнике пульсирует нерв Майдана и, вернувшись домой, все эти люди прикипают глазами к экранам телевизоров или мониторов. И что на воскресном Народном Вече их снова будет миллион! Но они, по разным причинам, не могут все время, как она, Марина, находиться в центре того организма, в который превратился маленький пятачок в центре столицы.

Собственно, она тоже ехала среди них молчаливая и спокойная, а в кармане лежал ключ от квартиры, где можно было сварить кофе или пельмени.

И залезть в теплую ванну…

Но временное пребывание дома сжимало ее сердце невыразимым ужасом — от услышанных по телевизору новостей, от мыслей о тех, кто остался в палатках.

Страх исчезал только там, на Майдане.

Поэтому она ночевала дома лишь дважды.

И даже к завтраку бежала в мэрию, пила чай из пластикового стаканчика, заедала кусками свадебного каравая.

Почему- то люди несли свадебные караваи с традиционными «шишечками» и голубями. Затем ей объяснили, что их выпекали на поминки погибших ребят, так и не успевших жениться…

Спешно завтракая вместе со всеми, она оттаивала от ледяного страха, слушала анекдоты, смеялась. И кто-то обязательно прерывал смех. И все замолкали, вспоминая тех, кто уже никогда не засмеется.

А потом все разбегались, наверное не зная, соберутся ли здесь той же компанией завтра или — хотя бы в обед…

А собравшись, тревожно оглядывали присутствующих: а где тот… Тот, бородатый… Ну тот, что «о кошке рассказывал»… И боялись услышать ответ.

Иногда кто-то выкрикивал неутешительное: «Все напрасно!»

И тогда наступала тишина.

А тот, кто сгоряча воскликнул это, испугавшись тишины, цедил сквозь стиснутые челюсти: «Да нет… Мы еще повоюем!» — и его начинали хлопать по плечу, мол, вот так уже лучше.

Марина все больше молчала.

Даже странно: почему бы не позвонить Лине, не успокоить ее, мол, «Я здесь — а где ты? Давай встретимся у архангела Михаила — будем вместе…». Или договориться с кем-то другим — из клиники.

Просто посидеть, поговорить, завести «на экскурсию» в медицинский пункт, показать, какой стала ловкой, пожаловаться на боль в груди и ногах, пожаловаться, что соскучилась по сыну, так соскучилась…

Обсудить нелюдей из Мариинского парка, поохать над их зверствами — теми, что видела собственными глазами, и теми, которые показывали по телевизору, пообсуждать действия и выступления политиков, высказать свои прогнозы на будущее…

Но таких разговоров вокруг ходило слишком много.

И Марине казалось: только она вступит в них, как порочный круг гнева в ней разорвется, распылится на кучу слов, а возможно — слез. И она станет слабой, обессиленной.

Сейчас мы сильны своим отчаянием, верой и духом, думала Марина, но придет время, и мы станем сильными своей силой — той истинной силой, которая дремала все эти годы.

Да, нас сознательно ослабляли: развращали и разворовывали армию, разрушали и «сдавали своим» за бесценок промышленность, оттесняли последние копейки по науке, опускали ниже плинтуса культуру.

По сценарию, который четко вырисовался только сейчас, чиновничество разъедало страну изнутри, как жук-короед выедает сердцевину могучего дуба, оставляя под корой ствола гниль, чтобы было легче завалить его, разбить вдребезги и уничтожить.

Именно сейчас, несмотря на всю верную риторику речей и патетику событий, Марина с особым отвращением вспоминала какие-то мелочи, которые в настоящее время стали для нее особенно ненавистны.

Скажем, привычка одновременно есть из банок винегреты во время обеденного перерыва, надевать под брюки рваные колготки, а новые — класть в морозилку, чтобы носились дольше, устраивать грандиозные очереди в магазинах перед праздниками и выбрасывать половину накупленного на помойку, после этого показательно ходить в церковь на Пасху, чтобы вечером орать пьяные песни под гастрономом. Смотреть по телевизору только «о смешном» или «про милицию».

Не думать.

Не читать.

Не стремиться к большему.

Таким был ее резиновый городок, откуда собирали и централизованно привозили в парк перед зданием Верховной Рады автобусы с рабочими и безработными, откровенными бандитами и равнодушными работниками, бывшими спортсменами-рэкетирами и простыми гражданами, которые хотели «увидеть столицу на шару».