Ирен Роздобудько - Пуговицы

С помощью верной Вороны она каждое утро приползала к дому Маклейн с корзиной домашней выпечки и сидела до вечера в углу мастерской, завороженно глядя, как в рамке, похожей на медовый сот без меда, медленно нарастает ее обновленный гобелен…

Дни и недели падали в шерсть бесшумно, исчезали, оставляя после себя несколько сплетенных и сотни распущенных рядов.

А распускать приходилось часто.

Чаще, чем оставлять сделанное.

В основном они молчали, завороженные ритмом работы.

— Ты — незакрепленная нить, — однажды сказала миссис Страйзен.

И, видя удивленный взгляд Лики, пояснила:

— Когда ты начинала ткать — самую первую нитку крепко привязала к основной, чтобы она не выдернулась, не так ли? Сама же ты не привязана ни к чему. Потяни — и ты выдернешься из полотна, каким бы плотным оно ни казалось. Тебе чего-то недостает.

Она не отвечала — просто вплетала монологи старой дамы в орнамент, и ей казалось, что тогда работа идет легче, а она очень близка к развязке зашифрованного в нем послания.

— Со мной было то же самое, хотя я крепко привязана к этой земле — другой не знаю. А хотелось бы. Все же мой отец — из твоих краев. Я мало что понимала в его жизни. Это была какая-то фантасмагория. Во время Второй мировой войны он командовал какой-то «сотней» которая, по его словам, боролась на два фронта — против Сталина и Гитлера. А в конце те, кто уцелел, случайно наткнулись на американскую армию и довоевали вместе с ней.

Мать вместе со мной (мне тогда было пять) отправилась на поиски и попала в «распределительный пересыльный лагерь». Отец нашел ее случайно. Уговорил не возвращаться. И они вместе с американцами приехали сюда. Ведь, как говорил отец, пути назад не было. Но подробнее об этом я не знаю и жалею, что не расспросила. Вероятно, это была удивительная история войны и любви…

На Манхэттене отец увидел разрушенный дом, нашел земляков — тех, с кем воевал. Купили руины за копейки и отремонтировали. Ребята были рукастые, соскучились по работе — куколку сделали. Начали сдавать жилье. Впоследствии папа купил еще один дом, а затем еще. К моему семнадцатилетию у нас было десять домов на Манхэттене. И сейчас есть — это наследство моих детей. Я удачно вышла замуж, как уже говорила, за шотландца из графства Россшир. Его отец был первый купажист в Тейне. Есть такой городок в Северной Шотландии. Там виски производят. Мой муж развил «бочковой бизнес» здесь, в Америке. Ведь качество виски зависит от качества бочек. Но речь не об этом… Об «узелке». Так вот. В моей матери этого узелка не было! Скучала по родине, вышивала рубашки — черным и красным, пела, ходила в церковь. А сколько раз пыталась сосватать «своего»! Даже был один такой… Сумасшедший. Но для меня «своими» стали другие. Это естественно. А вот услышала, как ты о бархатцах сказала, — и в горле запекло. И ничего не поделаешь! Наверное, у матери так же пекло. Поэтому скажу тебе так: если нет того узелка — завяжи его сама, пока не поздно! Здесь теперь твой дом. Здесь тебя любят. А то останешься слепой на веки вечные…

Сказала — «слепая», и Лика с удивлением увидела, что раньше не замечала, хотя перерисовывала картину много раз: гобеленовая принцесса, скачущая на коне в окружении всадников, — слепая! А глаза — открыты. И зрачки есть. А — слепая она! Слепая!

Обняла, закружила Мели по мастерской.

Слепая принцесса, слепая!

И теперь понятно, почему зеркальце в верхнем углу гобелена — черное.

Новый год — не нужно ей. Не нужно!

Что хотели сказать этим древние потомки викингов?!

Куда скачет пиктская воительница, на кого охотится, от кого бежит, от кого защищается? Так и хочется войти в полотно, поговорить с принцессой на коне.

Не страшно ей?

Не холодно?

Боится Смерти?

Что движет ею, какие силы, какая вера? В чем?!

— …Жаль мне тебя, — пожимает плечами миссис Страйзен и продолжает свою бесконечную песню, — и вообще — людей жалко. Потому что человек… заканчивается. Но люди об этом не думают. Особенно когда заходят в ресторан и могут поесть на тысячу долларов. Или — на три. Заказывают Fleurburger. Это такой гамбургер от Юбера Келлера — ничего особенного… И вот что интересно: этот Fleurburger не заканчивается, ведь рецепт запатентован на все дальнейшее будущее, а человек, его заказавший, — заканчивается, сколько бы не ел и не пил. Такая она, человеческая жизнь. Рвется, как нить. Наталкивается на вертикальную преграду, упирается, ищет выход. Вот ты той нити выход даешь, ведь уток в твоих руках — за ним нить идет. А человеку что делать? Кто его вокруг беды или опасности обведет? Да еще и путь укажет, мол, сейчас трудно, а в конце — увидишь, узор сплетется! Если бы знать — какой именно… А когда начинаешь хоть что-то понимать — здесь и конец твоей ниточке наступает. Поэтому и важно — хорошо начать. Чтобы нить не порвалась. Ведь получится, как на моем гобелене: пятисот лет не прошло, как весь рисунок — быку под хвост.