Дэвид Митчелл - Сон №9

Между банком и Уэно находится самая убогая во всем Токио лавка, торгующая лапшой. Если в Токио самые убогие лапшевни во всей Японии, то эта, скорее всего, самая убогая в мире. Она так убога, что не имеет даже названия и определенного цвета. Мне рассказал о ней Суга – здесь дешево, как нигде, можно выпить сколько угодно воды со льдом и полистать подборки комиксов за последние двадцать лет. Я оставляю велосипед в переулке за углом, вдыхаю смолистый запах, выходящий через вытяжное отверстие, и вхожу внутрь сквозь висящие в дверном проеме унизанные бусинами нити. Внутри грязно, засижено мухами. Четыре строителя молча сидят вокруг четырех заляпанных жиром глубоких тарелок. Роль повара выполняет старик, который умер несколько дней назад. Единственный круглый светильник под потолком усеян тельцами дохлых насекомых, а стены украшены брызгами жира, мелкими и покрупнее. По телевизору крутится старый черно-белый фильм про Якудзу, но его никто не смотрит. Какого-то гангстера кидают в бетономешалку. Вентиляторы поворачиваются то туда, то сюда. Вздрогнув, повар реанимирует свой труп и садится прямо.

– Чем могу помочь, сынок?

Я заказываю собу [79]с тэмпурой, яйцами и луком и сажусь на табурет у прилавка. «Сегодня»,– говорилось в сообщении. Завтра в это же время я буду точно знать, оказался план «Д» верной ниточкой или очередной липой. Я должен держать свои надежды в узде. Мои надежды готовы оборвать узду от нетерпения. Кто это может быть, как не мой отец? Приносят лапшу. Посыпаю ее перцем чили и смотрю, как он расплывается по медузе растопленного жира. Едали лучше, едали хуже.

Выхожу из лавки на ослепительный солнечный свет и обнаруживаю, что велосипед исчез. Весь переулок занял черный «кадиллак», наподобие тех, что ФБР использует для президентских миссий. Его задняя дверца приоткрывается, и в щель высовывается ящерица – короткие, ежиком, белые волосы, глаза так широко расставлены, что могут видеть на двести семьдесят градусов.

– Чего-нибудь ищешь?

Поворачиваю бейсболку козырьком вперед, чтобы прикрыть глаза от солнца. Ящерица облокачивается о крышу «кадиллака». Он примерно моего возраста. Под один из коротких рукавов его рубашки из змеиной кожи уползает хвост дракона, а из-под другого выползает голова.

– Свой велосипед.

Ящерица что-то говорит, обращаясь к кому-то в «кадиллаке». Водительская дверца открывается, вылезает мужчина в солнечных очках с франкенштейновским шрамом на щеке, обходит «кадиллак», подбирает какую-то груду металла и протягивает мне.

– Это твой велосипед?

Его руки мускулистее и массивнее моих ног, а фаланги пальцев унизаны золотом. Он настолько огромен, что заслоняет собою солнце. Потрясенный, я беру в руки эту ГРУДУ и какое-то время держу.

– Да, это был он.

Ящерица фыркает:

– Беспардонное варварство, да?

Франкенштейн ногой отпихивает останки велосипеда:

– Залезай.– Он тычет большим пальцем в «кадиллак».– отец приказал привезти тебя.

– Вы от моего отца?

Франкенштейн с Ящерицей находят это забавным.

– От кого же еще?

– И мой отец приказал вам превратить велосипед в металлолом?

Ящерица резко подается вперед и сплевывает:

– Лезь в машину, ты, болтливый прыщ на члене, не то ща все руки пообломаю.

Поток машин тащит зной и грохот от светофора до светофора. У меня есть выбор?

«Кадиллак» грохочет по понтонному мосту через реку Сумида. Тонированные стекла смягчают яркий свет, а кондиционер охлаждает салон до температуры пива, только что вынутого из холодильника. Я покрываюсь гусиной кожей. Франкенштейн сидит за рулем, а Ящерица со мной на заднем сиденье, развалившись, как поп-звезда. Эта поездка могла бы даже доставить мне удовольствие, если бы я не был похищен Якудзой и мне не грозила потеря работы. Может быть, мне удастся найти телефон и позвонить госпоже Сасаки, чтобы сказать… что? Меньше всего на свете мне хочется ей лгать. Она мне нравится. Я говорю себе, что все это – пустяки, ведь за мной прислал мой отец. Вот что главное. Почему же я не чувствую восторга? Мимо проплывает Северный Токио, одно здание, другое, еще одно. Лучше быть машиной, чем человеком. Скоростные шоссе, эстакады, объезды. Тянутся километры обсаженного крючковатыми соснами трубопровода нефтеперерабатывающей фабрики. Огромный автомобильный завод. Акр за акром мимо проносятся белые каркасы кузовов. Так, значит, мой отец в каком-то роде член Якудзы. В этом есть определенный смысл. Деньги, власть и влияние. Белые полосы на дороге, раздуваемые ветром паруса-деревья и заводские трубы – как во сне. Часы на приборной доске показывают 13:23. Госпожа Сасаки будет гадать, почему я опаздываю.