Анатолий Рыбаков - Екатерина Воронина

– Что случилось?

Господи, как тяжело дается ей эта любовь! И чего она волновалась, чего страдала? Разве он бросит ее из-за бабьих разговоров?!

– Так, ерунда, – сказала она. – В кассе с грузчиком с одним поскандалила. Смазала ему.

Он засмеялся знакомым ей тихим, добрым смехом.

– Зачем же драться-то?

– Пустой человек, пристает и пристает.

Теперь она старалась обернуть это происшествие в свою пользу, восстановить Сережу против Малахова и, следовательно, против тех разговоров, которые могут до него дойти.

– Говорит: «Со штурманами гуляешь…» Видал его? Раз с тобой гуляю, значит, и с ним должна. Сволочь!

– Ерунда это, – сказал Сутырин.

– Да ведь обидно! Каждый хочет в душу наплевать. Видят, что мне хорошо с тобой, вот и злобятся.

– А ты не обращай внимания, – нахмурился Сутырин, чувствуя себя виновником ее неприятностей.

– Обидно. – Она отвернулась в сторону. – Языки-то злые… Ну уж бабам простительно, а то мужики… Тот же Ермаков Николай. Жену твою, вишь, жалеет. Что ж, не я вас развела. А каждый тычет, тычет.

Сутырин поморщился.

– Он тебе что говорил?

– Да уж какой день злобится.

По тому, как он поморщился, Дуся поняла: цель достигнута. Пусть сунется теперь Николай, не так-то быстро ему Сергей поверит.

Она улыбнулась.

– Да черт с ними со всеми, пусть болтают.

Сутырин обрадовался ее улыбке. Чувствуя себя виноватым перед Дусей, он был благодарен ей: она сама прекратила неприятный разговор. Он любил Дусю за то, что она просто и прямо смотрела на вещи. Спокойная, твердая натура.

Воровато оглянувшись, она потянулась к нему.

– Сереженька, придешь сегодня?

– Не знаю… Как с погрузкой будет.

– Ну приди, хоть на часок… Рубашку я тебе выгладила, заберешь носки…

Он улыбнулся, смягчаясь незатейливой хитростью, к которой она всегда прибегала, чтобы встретиться с ним.

– К тебе прийти не смогу, – сказал Сутырин, – ночью будем сниматься, а ты ко мне вечером приезжай. В десять вахту закончу, ты и приезжай.

Дуся ушла от Сутырина поздно ночью. Он дремал, пока она одевалась. Прикосновение ее одежды и холодных губ заставило его открыть глаза. Тонкие полоски лунного света, едва пробиваясь сквозь узкие жалюзи иллюминатора, освещали склонившееся над ним усталое Дусино лицо.

Она не позволила проводить себя. Сутырин понимал – не хотела, чтобы на теплоходе видели их вместе. Но с теплохода трудно уйти незамеченной. И к мысли о том, что люди увидят ее и будут говорить об этом, он отнесся равнодушно. Пусть знают, пусть говорят. Сознание того, что ему нет надобности что то скрывать, принесло Сутырину радостное чувство облегчения.

Все произошло из-за баржи с асфальтом. От жары асфальт расплавился – его своевременно не посыпали песком, пришлось разбивать ломами. Катя позвонила начальнику железнодорожной станции Кушнерову.

– Ефим Семенович, с асфальтом задерживаемся. Платформы можете подослать часам к двум.

– Ладно, – ответил Кушнеров своим картавым баском и повесил трубку.

В два часа встала на причал «Эстония» с мукой. Но станция не прислала ни вагонов для выгрузки муки, ни платформы для выгрузки асфальта. Катя опять позвонила Кушнерову.

– Ну вот, – проворчал Кушнеров, – то отказываетесь, то опять давай.

Катя поняла, что попалась, и попалась по собственной глупости.

– Разбили мне дневной график, – желчно продолжал Кушнеров, – теперь уж маневровые паровозы в разгоне. Завтра что-нибудь устроим.

И повесил трубку.

В прошлом году Катя спокойно приняла бы платформы, они простояли бы вдвое дольше, но зато Кушнеров не мог бы утверждать, что она отказалась от подвижного состава. А сегодня ее обмануло благополучие первых недель навигации – вагоны на ее участок подавались бесперебойно, и она решила, что всегда так будет. А Кушнеров только ждал формального повода, чтобы освободить себя от обязанности бесперебойно снабжать вагонами ее участок: вагоны нужны всем, а их не хватает. Ее прекрасные побуждения обернулись против нее самой.

– Да уж знаю, – сказал Елисеев, когда Катя доложила ему о происшествии, – придется ждать до завтра.

Катя понимала, что если она сейчас не даст боя, то срывы в подаче вагонов будут повторяться.

– Я составляю акт на железную дорогу и подаю рапорт, – сказала она, – вагоны должны дать сегодня.

– Кушнерову твои акты и рапорты как мертвому банки, – возразил Елисеев, – от платформ-то сама отказалась. Так что терпи. И рапорт твой я никуда не пошлю – потому у Кушнерова в руках козырь, а битым быть я не желаю.