Анатолий Рыбаков - Екатерина Воронина

Напрягая память, она старалась вспомнить самого Леднева, но не могла. Может быть, она и вспомнила бы его, но когда она пыталась это сделать, перед ней вставал образ представительного начальника с гладко выбритым лицом и вежливо-безразличным взглядом.

– Больно форсист, а помню, мальчонкой бегал, – сказал Иван Васильевич.

– Важный, – засмеялась Катя.

– У Алексея Федоровича трое сыновей было, – продолжал отец, – старший, летчик, еще перед войной разбился, в газетах много писали. Тогда они из Кадниц в Куйбышев-то и переехали.

Упоминание о летчике Ледневе, погибшем до войны в одной из северных экспедиций, прибавило к смутным Катиным воспоминаниям еще одно. В этом таинственном доме собиралась шумная ватага молодых людей. Они часто проходили по ее улице с длинными веслами, лопасти которых на мгновение проплывали перед окнами, перебивая солнечные лучи, падавшие на пол комнаты. Она ощутила вдруг то чувство острого любопытства, которое она, тогда пятнадцатилетняя девочка, испытывала к этим молодым людям.

Константина Леднева она вспомнить не могла ни сейчас, в разговоре с отцом, ни потом, когда видела его и пыталась восстановить в памяти таким, каким он был в Кадницах. Было только ощущение того далекого и сладостного, что возвращает нас во времена нашего отрочества.

В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, в январе, обычном месяце всех перемещений по флоту, Катя была назначена начальником второго участка, того самого, где она два года проработала сменным инженером. Это сразу изменило ее положение. Сменный инженер отвечает только за те восемь часов, которые продолжается его смена, начальник участка отвечает за обработку судна от начала до конца. Он не может изменить положения на всем флоте, но в его силах организовать погрузку так, чтобы доказать возможности скоростной работы. И Катя стала деятельно готовиться к предстоящей весне: в эту свою первую самостоятельную навигацию она сделает все, чтобы на ее участке суда грузили так, как это должно быть, а не так, как к этому привыкли. Первая скоростная погрузка была назначена ею на день открытия навигации.

– Торопишься, Катерина, – морщился начальник порта Елисеев. – Открытие навигации есть праздник, торжество. Народ соберется, начальство, представители… А главное – люди еще не раскачались. Охота тебе в первый же день провалиться, да еще у всех на глазах.

Катя стояла на своем. Как ни велики трудности первого дня, в последующие дни они будут еще больше. На полный ход завертится сложная портовая машина, и повернуть ее будет еще труднее.

Эти доводы не убеждали Елисеева. Он хмурил лохматые седые брови, и выражение его лица как бы говорило: «Знаю, знаю, все знаю. За сорок лет работы в порту и не это будешь знать». Ничего не запрещая, он не одобрял Катю – один участок не в силах изменить положение вещей. Он не хотел, чтобы порт оскандалился в первый день навигации.

Подготовка, которую вела Катя, ни для кого не была секретом. В марте ее вызвали в пароходство, к Ледневу. Сообщил ей об этом Елисеев. На лице его было хитроватое выражение, говорившее, что, поскольку Катиной работой заинтересовалось начальство, надо обмозговать, как Кате там держаться. Так, чтобы и обязательств на себя не брать и чтобы заручиться нужной поддержкой.

– Леднев-то теперь « и.о. », – говорил Елисеев, – Микулин уже третий месяц болеет. Вряд ли вернется на работу. Поговаривают, что Леднев и останется на его месте. Значит, за навигацию ему одному придется отвечать. Соображаешь? И неизвестно: как он на твои дела посмотрит. Может быть, и не захочет сразу такое на себя взваливать – тогда и тебе нечего на рожон лезть. А если и возьмется сгоряча – тогда пусть и ответственность берет.

Катя понимала, о чем говорит Елисеев. Леднев постарается провести навигацию так, чтобы доказать свою способность руководить крупнейшим в стране пароходством. Провала он не может допустить. Значит, надо убедить его в успехе.

Леднев поднялся навстречу Кате, мягким и округлым движением руки указал ей на кресло – любезное движение, совершаемое механически, но подчеркивающее царящую здесь атмосферу доброжелательного спокойствия.

Солнечные лучи, веселые, мартовские, искрящиеся, освещали угол большого письменного стола, где стояла модель пассажирского теплохода, довольно изящно сделанная, на подставке из матового плексигласа, с зажигающимися внутри лампочками. Задумываясь, Леднев проводил карандашом по ровному ряду маленьких квадратных окон. Получался дробный звук, как будто мальчишка проводил палкой по частоколу палисадника.