Елена Крюкова - Юродивая

— Надо сначала начертить линию, по которой будем резать, дурак. Чтобы ровно было.

— Без тебя знаю. Ты знаешь, что скальпы сушат на высоких бамбуковых шестах?.. По крайней мере, так делают в племени гуахили.

— Врешь ты все. Слабо тебе.

— Не слабо. Держи ее крепче.

— Слушай, а почему на ней мешок надет?.. Может, она из желтого дома?.. А нам по шапке за нее не дадут…

— Дадут, дадут.

Они резали друг друга выхрипами и вскриками. Ксения стояла на коленях и ждала.

«Я стою на коленях перед звездами, перед звездным небом. Они нагнули мое лицо к земле, но я затылком вижу над собой высокие звезды, и, Боже, как мне благодарить Тебя! Ты создал меня такой свободной, и, кочуя по душам, странствуя по звездам, я должна платить кровью за свою свободу. Совершенны и дивны дела Твои! Ты сделал на земле убийцу и жертву; и Ты простил обоим и помог. Помоги мне не разрыдаться. Я счастлива, что я живу, и счастлива, что могу умереть. Помоги не расплакаться от красоты ночи, от синих звезд в дегте зенита, от сияющих фонарей — они как шары на елке в кромешной тьме ежово-колючих ветвей. Как чудесны все дела Твои. И моя первая смерть — чудо; и моя сотая смерть — тоже чудо, ибо лишь перед Уходом я познаю самый сладкий, самый кровный вкус жизни: изо рта Твоего в рот мой, из клюва в клюв, как птицы птенцов кормят. Да, я могу бороться, вопить пронзительно, сопротивляться, вырываться. Но я не делаю этого. Помнишь, как Ты сказал чернобородому казначею из Кариот: делай скорее, что делаешь. Ты знал, что он предаст, и сам велел ему быстрей бежать и предавать. Ты сам послал его на подлость. В путь без возврата. И он потом повесился на сухом дереве, и тело его бросили в каменистый овраг рядом с дохлыми животными. Он не смел ослушаться приказа Твоего. Так и я говорю солдатам: делайте скорее, что задумали!»

— Ну, давай фломастер, тащи из кармана, придурок, очерти ей линию, какую хотел, вот здесь, на лбу, и дальше, по виску веди, над ухом, да, тут, ну что ты застрял, дальше по затылку…

— Не могу по затылку, идиот, у нее тут косы!..

— Ты, придурок, сгреби ее солому в кулак и подними повыше, ты что, не кумекаешь, что надо резать по ровному!

— У меня руки дрожат!..

— Руки?!.. Хорошо, что не…

— Все заметано, дятел, маркер красный, хорошо видно, стисни ей локти покрепче, крейзи такие, они все такие, шарахнется, даст тебе в зубы пяткой и прости-прощай, а может, она карате изучала, перед тем, как сковырнуться, они же буйные, их там, знаешь?.. цепями связывают, чтоб не изувечили друг друга… эх, у меня один дружок т а м побывал!.. ему там все зубы повыбили, голодом морили, он сознание терял каждый час, а его привяжут рваными простынями к койке и водой ледяной — из ведра — всего — от маковки до пяток… а санитары, сволочи, стоят вокруг, руки в боки, и покатываются… Он мне записки оттуда слал: все, кореш, иссяк, хочу отбросить коньки, еще не выбрал, каким способом…

— У него… у этого твоего… правда крыша поехала, или его туда упекли за что другое?..

— За другое, идиот… Будто ты не знаешь, за что… За все хорошее… Он имел свободный доступ к копилке князьков и, если б кто его хорошенько потряс, мог бы выложить такое, что полетело бы в тартарары все…

— Зря твоего дружка замели! Лучше бы все полетело!.. Чем так жить… Я в эту каску и так, и разэдак хотел… а командира…

— Вот с кого скальп снять бы надо…

— А тебе не жалко бабу, придурок?..

— Жалко… что ты слишком быстро резак вытащил. Ночь теплая, земля мягкая, есть лестницы и чердаки… Ты — идиот…

Красный круг по лбу, вискам и затылку был обведен. Высокий солдат, держащий ее за локти, вдруг наклонился и зарылся носом в спутанный мокрый стог ее волос.

— Ты что, тоже с рельсов съехал?.. Заткни ей рот рукавом гимнастерки, сейчас она будет орать, я начинаю…

— Что вы делаете с ней?!.. Пустите ее!

Охотники вздрогнули, чуть не выпустили добычу. Ксения, вымачивая висячие космы в дождевой луже, избычившись, больно выгнув шею, развернулась в направлении крика, стараясь рассмотреть вместе с солдатами его владельца. Из глубины, из тьмы истекающих соком душистого дождя весенних улиц надвигалось шествие. От соленого пота, от предсмертного ужаса не различали глаза Ксении, кто да что — звон бубенчиков, высверки и выблески золотого шитья, розовых лоскутов, полосы теплых шерстяных попон, верблюжьи горбы, вот и ослики бредут, осторожно обходя лужи, волна счастья накатывается, вот уже различимы в ночной волглой сырости смуглые лица, масленые, лоснящиеся, худые, веселые, белозубые, розовощекие, вот и негритенок в широких атласных шальварах приплясывает перед идущими, бьет в бубен, а какие у верблюдов теплые, мохнатые морды, верблюд может до смерти заплевать обидчика, у них слюна ядовитая, как хвост скорпиона: да нет же, это просто пустынные байки, а невообразимое шествие все ближе, вот уже видно, как блестят на запястьях у девиц витые браслеты, вот уже мужские, в узлах и мышцах, коричневые руки снимают с чванного верблюда женщину, с ног до головы закутанную в заревой и солнечный атлас, она поправляет на голове залихватским жестом золотой обруч с острыми зубцами, ее яркие, широко расставленные глаза мигом оценивают происходящее, она выбрасывает вперед руки: «Остановитесь! Повелеваю!» — по повадке видно владычицу, ее не смеет никто ослушаться, неужели эти жалкие людишки, замершие здесь, на задворках, над несчастной, стоящей на коленях, осмелятся перечить. Она бросается к солдатам, путаясь в сверкающих складках длинных одежд — вышитые золотом хвосты атласа и шелка волочатся за ее пятками, обкручиваются вокруг щиколоток — браслеты на запястьях и ожерелья на груди звенят, звенят! — и кричит яростно, и тонкий голосок ее летит далеко и высоко: