Китлинский - Клан – моё государство.

– Это точно. Я в сорок пятом призывался. Мы в июне под Потсдам прибыли. Война окончилась…,- прокурор смолк, видимо вспоминая,- и не было к нам от немецкого населения косых взглядов, и относились хорошо.

– Ты с какого года?- Игорь присел.

– Двадцать седьмого.

– Так мы одногодки, выходит.

– Выходит. Только я в семнадцать в училище попал, артиллерийское, полгода учили. Не успел,- произнёс прокурор, вздохнув.

– Младшим выпустили?

– Ага.

– Демобилизация где застала?

– В Монголии в сорок девятом. И на японскую не успел. Нигде не успел, – Егорович цокнул языком.

– И хорошо, что не успел. Не велика награда – участие в войне. Я до сих пор в холодном поту просыпаюсь. И что не ночь почти – умираю во сне. То от бомбы, то на мине вроде подорвался, то снайпер мне в сердце попал. Это для генералов льготы, для солдата же – пшик,- Игорь снова лёг.

– Скорее всего, так и есть,- Егорович нахмурился.

– В юстиции как оказался?- Игорь приподнялся.- Александр,- сказал он Сашке,- счас лужище будет с океан, ни влево, ни вправо не бери, цель по центру.

Сашка кивнул.

– Как многие,- ответил прокурор,- демобилизация. Я вечернюю десятилетку в войну окончил. Днём на заводе танковом, фрезеровщиком, вечером спал за партой. Рабочая пайка и спасала. Нас у матери шестеро, я старший. Отец ещё в финскую пропал без вести. Уволился я лейтенантом, приехал в Москву. Боже мой, сам себе не верю, было ли это. Двадцать три года всего. Сдал документы на исторический в МГУ. До экзаменов дело не дошло, вызвали в парткомитет, чин там сидит, предложили работать в прокуратуре и учиться одновременно. Но не в Москве, а в Подмосковье. Я в Зеленоградском районе младшим следователем начинал. А в самой-то столице не работал, не приглашали. Да я и не особо туда стремился. Начал на периферии и заканчивать буду на периферии.

– Разве тут у нас плохо?- встрял в разговор Сашка.

– Кто говорит, что плохо?- прокурор посмотрел на Саню удивленно,- наоборот. Сколько уж лет здесь, а так хорошо мне не было нигде. Как выдали мне направление в пятьдесят шестом, так у моей жены слёзы месяц не просыхали. Корила на чём свет стоит, три девки, одна одной меньше, сын-то уже тут родился. Куда тебя несёт, кричала, всё у тебя не как у людей. И что? Три года прожили, была возможность во Владивосток перебраться, так она упёрлась и всё тут. Лучше здесь, говорит, останемся. Вот и пойми их, баб. Сейчас ничем отсюда не сдвинешь. Осели намертво.

– Всё потому, что сразу свой дом дали, а свой дом для русского человека – основа основ,- констатировал Игорь.

– Это верно. Для нашего поколения – намыкались по углам – свой дом был выше счастья. Я и не думал, не надеялся, предположить не мог, что в две недели мне, прокурору, народ дом поставит. Сами пришли и срубили. До сих пор в нём живём и не тесно. Я потом первого всё спрашивал: "Почему?" А он хитрый был, отвечал: "Не из-за боязни и должности твоей, и не для того, чтобы ублажить тебя впрок, и не из-за уважения, его заслужить надо, а просто по-человечески. Поживёшь, поймёшь".

– Мужик был, поискать!- Игорь захохотал.

– Жаль его, рано умер,- прокурор повернулся к Игорю,- смешное что-то вспомнил?

– Про покойников плохо нельзя,- Игорь чертыхнулся,- производитель он был могучий, без слов. Я ему в пятьдесят первом морду набил, это ещё до твоего приезда, стало быть, было. Он девкам молодым прохода не давал. И он, по правде сказать, даже не обиделся, но вспоминал часто, как курьёз, хоть по тем временам мог и посадить лет на двадцать.

– Помогло?- спросил прокурор.

– Куда там. Осторожнее стал, осмотрительнее, и только. И веришь, в жене своей, Ольге Дмитриевне, души не чаял, любил сильно. И она уходила от него не раз, детей соберёт в охапку и со двору долой. Он на карачках приползал, в ногах валялся, просил слезно, клялся всеми святыми, что всё, завязал. Только сойдутся, опять за старое. Так почти до самой его болезни было, смерть его и излечила. Навсегда. Да и баба отмаялась, как схоронила. А человек действительно был мировой. Для людей жил. Одни столовые в поселках чего стоят! Во всей округе нет таких. Нынешние – не строят, а ведь время давно менять. Не досуг им, другие, видать, заботы. Ты знаешь, Егорыч, у него всего четыре класса церковно-приходской, чтобы лист написать – час потел, а как хозяйствовал? Теперь дипломы у всех о высшем в карманах, да вон, как у нашего первого, ВПШ, а дело мертво.

– Георгиевич, что говорить, есть такая проблема. Вроде мужик толковый, но на словах; хоть не сильно лезет во всё – и то, слава Богу. Иной дров наломает, потом годы завалы чистить приходится. Вон, как в соседнем.