Китлинский - Клан – моё государство.

– Дела нет?

– Есть. Было в личном архиве Берии. Там много чего нашли после его ареста. Оприходовали и после его расстрела сбросили в спецархив с грифом: "Без востребования". Есть у нас такая категория документов.

– Капитал нацистов тоже, выходит, без востребования?

– Для обнародования миру – да. Хотя средства эти давно использовали и реально они есть,- чуть подумав, после паузы Сашка добавил,- были.

– Теперь мне ясно, почему Давыдов назвал вас монстром.

– У прошлого, Джон, много тайн. Без них было бы неинтересно жить. Вы – разведчик и весьма неплохой, коль усидели в этой стране десять лет. А я не разведчик. Моя жизнь и моё дело зависит от того, правильно ли взяты исходные данные. Без раскрытия тайн прошлого сделать точного прогноза на будущее невозможно. Вот мы и сокращаем погрешность, копая прошлое далёкое и недалёкое. Да и в настоящем тайн и загадок – море.

– Давыдова к вам это и толкало. Он тоже любил раскрывать чужие тайны.

– Почти верно. Последние два десятилетия Давыдов был в связке с Андроповым лично. Тот его вытянул. Но Юрию Владимировичу не суждено было дожить, почки вот подвели. Застудил в войну и умер.

– Об Андропове можете что-то мне сказать? Я со многими разговаривал, все по-разному к нему относятся и мнения о нём неоднозначные.

– У нас о покойных плохо говорить не принято. Коротко: в жизни – аскет, в работе – трудяга, в душе – просто честный человек, в допустимых при диктатуре пролетариата рамках, в деле – хороший исполнитель задач партии, а она, сами знаете, что проповедовала. Он её защищал и, надо отдать ему должное, прекрасно.

– Почти исчерпывающая характеристика.

– Остальному, что о нём говорят, не верьте. Все остальные или завистники, или обиженные, или те, кто при упоминании его имени дрожали, как осиновый лист. При нём, кстати, в КГБ отсутствовали продажные сотрудники, что сейчас явление повсеместное.

– А политические беженцы?

– Это не он лично их из страны выдворял. Это идеологический отдел ЦК напрягался во всю мощь. Солженицын проживал на даче у Ростроповича под Москвой, где одновременно жили и Суслов, и министр культуры Фурцева. Они, кстати, все были тесно знакомы. Ну что-то не поделили, ну, ослушался Солженицын советов старших своих товарищей, руководящих причём, да ещё голос подал, на что, по их мнению, прав не имел, вот его Политбюро и выбросило из страны. Не потому, что он лауреат Нобелевской премии Политбюро его судьбу решало, и не потому, что он известный человек, а потому, что он попал в их круг жизни и ответственности, но жить по предложенным ими законам не пожелал, а не попади он в их круг, его бы тут в следственном изоляторе, будь он хоть трижды Нобелевский лауреат, забили бы, как кабанчика.

– Академика Сахарова тоже Политбюро ссылало?

– Кто же ещё? Конечно. КГБ был только исполнителем, всю подтасовку делал идеологический отдел ЦК. Андрей Дмитриевич безусловный голова в своём деле. Физик от Бога. А в остальном – невесть какой гигант. Так, колосс на глиняных ногах. Не история делает человека, а человек – историю. Трижды герой. Великий ум. В политике – ничтожество. Читал я все его опусы. Яйца выеденного не стоят. Это от того, что в нашей стране всякий интеллигент себя революционером и защитником видит. Правило у нас такое: быть защитником тех, кто в твоей помощи и защите не нуждается. Историческая неизбежность русского интеллигента – защищать народ от бесправия, что, в общем-то, необходимостью не является.

– Голос такого известного человека и был услышан на Западе.

– А он нового ничего не сказал. И до него там знали, что у нас права человека не соблюдаются. Произвол с низов до верхов был всегда. И до семнадцатого года, и после него – до сего дня. Сахаров "закрытый" был и из "закрытого" своего пребывания это увидел. И полез защищать. Благодетель. Вот вдруг проснулся однажды и прозрел. А что он не проснулся в годы сталинских репрессий? Тихо сидел, помалкивал, ему что, тогда ничего не было известно? Да всё он прекрасно знал и ранее, только голоса не подавал. Своя шкура ближе и дороже. Конечно, имея такой вес в науке, да ещё в такой секретной области, он не очень-то и рисковал, когда вылез на политическую подпольную арену. Народ же жил в этом дерьме, ежеминутно хлебал полным ртом. И ни дач, ни спецпайков не имел. И не очень-то скорбел о неволе своей. Лучше сытым – да в тепле, чем голодным – да в тюрьме.

– Страшный у вас взгляд на это.

– На Сахарова и его деятельность политическую или на народ?