Китлинский - Клан – моё государство 2.

– Да ты, Игоревич, никак сам играть хочешь,- подметил нерешительность Потапова Гунько.

– Совсем нет. Ефимович, вы ведь не с неба упали. Вот мои ребята придут в охрану общего дела, рассядутся по креслам, ожиреют ведь. И потом, профессионал должен иметь постоянное соприкосновение с реальным опасным делом. На макетах всего не создашь, а тех, кто осядет в реальном процессе строительства, потом в операции нельзя будет для участия привлекать. Падёт тень на институт. Вот я про что,- вывернулся Потапов от претензий Гунько.

– Правильно толкует,- поддержал Потапова Панфилов.- Александр, вы как с этим работаете?- обратился он к Сашке.

– Чего в избытке у нас, так оперативной работы. Мы ведь в окопах на передовой, стрелки то есть. Опасность ежедневная в глазки смотрит, только у нас свой уровень каждый поддерживает сам,- ответил Сашка.- Даже нет контроля никакого.

– Это как?- приободрился Гунько.- Не экзаменуете?

– Что вы, на это нет времени. Просто встречаются двое, заранее договорившись, и ловят друг друга, хоть в городе, хоть в лесу. Задача одна: найти и убить,- Сашка цокнул языком имитируя выстрел.

– Не натурально ведь стреляют,- произнёс Гунько, будучи уверенным, что Сашка ответит положительно, но тот сказал:

– Натурально, без подвоха. Одеваются в рубашки непробиваемые и защитные маски, а стреляют боевыми, только специальными, более слабенькими. Иногда используют наган для этого, у него ведь самая слабая убойность.

– Больно ведь!- передёрнул плечами Гунько.

– Бывает не только больно. Я год назад с Левко играл в войну и он мне так попал, что в двух местах кость руки лопнула. Мы в голову не целим, а то череп расколется. Вообще-то начинаем со слабенького заряда, от которого только чешется, в дальнейшем усиливаем. Жух с Максимом сюда в сектор шли из разных мест и устроили охоту друг на друга. Жух, кто выиграл?

– Максим,- Жух почесал бок.- До сих пор болит, синяк солидный. Мы боевыми зарядами били, но с легковесными пулями.

– Вот так и играют. Кто более рисковый и у кого со стрельбой всё в норме, боевыми садят в друг дружку, но это редкость. Смертельных случаев нет, правда. Другого способа поддерживать хорошую форму мы изобрести пока не смогли. Мы – не роботы, обычные люди и прежде, чем с предполагаемым противником сразиться, собираем информацию, изучаем его досконально и только потом действуем. Наобум не работаем. Уголовную среду не считаем – там пускаем в ход оружие без промедления из-за примитивного уровня мышления у этой категории граждан, ведь старые грамотные авторитеты сбежали из страны под натиском молодых и тупых субъектов, теперь улаживать конфликты лучше пулей. Пример. Еду в пригородной электричке и наблюдаю, как шестеро грабят в открытую пассажиров. Люди молчат – кому хочется за не отданную десятку иметь вспоротый живот или бок проколотый? Дошла очередь и до меня. Спокойно всех расстреливаю в упор и прыгаю с поезда в ночь,-Сашка вздохнул глубоко.- Так примерно действуют все наши.

– Убивать обязательно?- спросил Потапов.

– А вы считаете, что надо драться с шестью в узком вагоне? Можно ранить, конечно, одного – двух, но я считаю это лишним. Люди, которые рядом едут, твоего портрета уже нарисовать не смогут, да это, впрочем, никого из нас не очень-то и беспокоит, в случае если ты убиваешь. А если драка или ранение – то обязательно вспомнят. Психология. Стреляешь ведь мгновенно – три секунды и тебя уже нет. А количество убитых мне лично не давит: трое это или десяток – какая разница. Что вам объяснять,- Сашка потянулся и продолжил:- Пусть лучше они в могиле лежат. Набитые морды и простреленные руки их, как правило, с пути этого не отворачивают, наоборот, становятся они ещё больше дерзкими и наглыми.

– Жестоко,- определил Панфилов.

– В цацки-пецки пусть они играют с милицией, мне не досуг,- Сашка выматерился.- Они ведь не банк коммерческий бомбят, не бизнесмена грабят – простого трудягу, который с работы домой к детям едет. Таких сволочей мне не жалко.

– Получается, что у вас одна степень наказания, как в годы Сталина – смерть. Это в отношении не своих. А у себя вы наказываете?- спросил Гунько, который был категорическим противником убийств.

– Во внутреннюю систему взаимоотношений посвятить не могу. Вот вы говорите – смерть. Ну, а что ещё? Сейчас скажете мне, что при определении критериев поступка надо многое учитывать. Так мы судебных функций на себя не брали, нам их тоже не поручал выполнять никто. Мы с вами, Ефимович, из разных эпох и разных сословий, и если мы вас понять ещё способны, то вы нас – нет. У нас степень свободы такая огромная, что наличие государства со всеми присущими ему атрибутами власти нас не волнует. Мы живём вне его закона. Хотя, если подходить со стороны абсолютной свободы, вы – более свободны, чем мы. Потому что в государстве, где есть законы, но их не соблюдают все, от президента до простого смертного, степень свободы выше, чем там – пусть, как в нашем случае, закрытой "клановой семье",- где соблюдается неукоснительно своя законность. Так скажите, почему мы, не живущие по вашим законам, которые вы сами не исполняете, должны придерживаться каких-то правил? Убийство в стране, где нет закона, исполняющегося всеми от "а" до "я", преступлением являться не может.