Галина Щербакова - Ах, Маня

Это почему-то зацепилось намертво. Стало обидно за Ленчика, возненавиделась никогда не виданная дядькина жена. Но ведь она давно поняла: в такого рода отношениях никогда нельзя разобраться сразу, а скорее всего, и вообще никогда нельзя, а уж тем более кого-то там ненавидеть… И с какими мерками можно подходить к жизни дядьки, если все изначально в ней было не так… Не так, не так… И разве только у него? Вспомнилась завкафедрой, сосуществование с которой было противоестественным не у нее одной – у целого коллектива. Вся классическая литература могла идти против завкафедрой свидетелем, господи, все ею были распяты – и Достоевский, и Фет, и Писарев, а уж те, что были позже, – слов нет. Но почти уже бессмертная здоровущая бабища выстраивала живых сотрудников и мертвых писателей по одному ей известному ранжиру. «Так нам и надо! – вскрикивала временами Лидия. – Раз терпим». Но ведь у них на кафедре все сплошь женщины, то кормящие, то разводящиеся, то защищающиеся, то соискающие, то конкурсирующие, то бюллетенящие. До больших ли им сражений, когда маленьких невпроворот? Так им и надо! Но ведь дядька – мужчина… Зачем же он так? Зачем же он терпит этого друга-якута? Чего не гаркнет во все горло? Чего? Так и уснула в треугольнике с обидой на весь мужской покорный пол, у которого храбрости и силы только на украдку, на мелкое воровство. Жулье!

Проснулась она неожиданно и сразу на этом же слове – жулье. К чему оно было? Было совсем светло, и птицы надрывались в упоении. Лидия встала и тихо вышла в комнату. Сергей спал, сбросив на пол одеяло. Постель Ленчика так и стояла неразобранной. Заглянула в выгородку – никого там. Вышла на улицу – птицы просто закатывались от своей птичьей радости. Был у них какой-то праздник, может, Первое мая, а может, Новый год… В палисаднике никого не было. Лидия постучала носиком умывальника, провела щеткой по волосам и задумалась, что делать дальше: идти ли к Мане или прежде разбудить Сергея? Она вернулась в комнату и испугалась: брат плакал во сне. Плакал как ребенок, но не ребенок вообще, а как он сам, когда был маленьким. Тогда мама бежала к нему, на ходу вытирая голые тонкие руки, лицо и особенно глаза у нее были отрешенные, чужие и слепые для всех. У маленькой Лиды тогда замирало сердце от страха, что с маленьким Сережей может что-то случиться. Случилось с мамой… И после этого она, казалось, навсегда забыла, как он тогда плакал. И ни разу ничей детский плач не вызывал в ее памяти образ мамы, вытирающей руки. А сейчас вдруг вспомнила и даже обернулась, будто ожидая, что из соседней комнаты прибежит та, которой не было уже почти сорок лет.

«Надо сходить к ней на кладбище, – подумала Лидия. – Вот прямо сейчас и пойду. Пока утро. Пока не жарко и пока все спят».

Она выбежала на улицу и пошла быстро-быстро, будто боясь, что сейчас ее остановят. А на самом деле просто кончилась временная амнезия, и было ощущение, что вчера прошли похороны, а сегодня она бежит на кладбище с невообразимой надеждой найти там живую и здоровую маму, которая пошла на кладбище нарвать травы козе и там задержалась. Поди ж ты, какая чушь, подумала своим высшим образованием Лидия, но здравые мысли тут же распались, как прах, а могучая иррациональность влекла ее властно и по-хозяйски. Уже за городом, на пустой каменистой дороге, что отправляла людей туда, она увидела столь же стремительно мчащуюся фигуру в черном. «Господи, что это?» – подумала Лидия. И подумала именно – что это, а не кто. На секунду иррациональность настолько взяла верх, что в этом черном бегущем Нечто усмотрелся некий знак, и стало жутко, и пришла даже странная мысль, что если с ней случится что-то плохое, то уже не так страшно, дочка большая, в институте, вот-вот замуж выйдет… И она смело посмотрела на черное бегущее и захохотала. Это была Женя Семенова. В черном трико она бежала трусцой, короткими толчками выдыхала из себя воздух и высоко подкидывала колени. Принять Женю за знак, за нечто таинственное и потустороннее можно было только спьяну или сдуру. Женя притормозила рядом.

– Ты не бегаешь? – спросила она. – Я каждое утро. Здесь очень плохой воздух. Я никогда так не потею и не задыхаюсь.

– А я на кладбище, – ответила Лидия. – К маме.

– Черт! – воскликнула Женя. – Мне не пришло это в голову. Я иду с тобой. Моя-то ведь тоже здесь.

Она сняла косынку и, раздвинув молнию на блузе, вытерла ею под мышками и под грудью. Очень остро запахло потом, Лидия инстинктивно отвернула голову.