Ирина Лукьянова - Конь в пальто

…

Здесь был пропущенный абзац о наших финансовых отношениях с Сережей. Если коротко, я формулирую их так: «Я ничего не требую, я никогда не обращаюсь с просьбами».

…

В сознание я прихожу только в транспорте, если не беру с собой книгу. В маршрутке, в троллейбусе, в метро я вдруг начинаю думать. Я начинаю думать — и сразу начинаю плакать. Я еще задуматься как следует не успею — а уже реву.

Я не знаю, о чем я плачу. Может быть, о том, что тридцать три — это уже когда на лице морщинки, постоянно что-то где-то болит, а в дальнем углу головы лежит список врачей, к которым надо бы сходить, но не пойдешь, пока не прижмет уже всерьез, потому что ну смешно же, ну не до этого же.

Может быть, о том, что к тридцати трем годам уже положено что-то иметь за плечами, а у меня ничего нет, и даже квартира, в которой мы живем, на самом деле Серегина. Мне плевать на то, что у меня нет журналистского имени, стремительного карьерного взлета и узнавания в лицо на улицах, на то, что я не защитила диссертацию и не построила семью, на то, что у меня нет материальных ценностей, и даже на то, что я до сих пор не прочитала «Братьев Карамазовых».

Все, что у меня есть к тридцати трем годам — это двое детей, сто четыре дыры в голове, три работы, и все три хлипкие, и какой-то воз несделанных дел, и куда ни кинь — всюду клин, но даже это не самое важное. Другие вершат судьбы мира и помогают ближним, а я заполняю формы реестра для бухгалтерии.

В это время пора жить, а я еще не пришла в сознание. В это время пора свершать, а я бегаю между сберкассой и обувной мастерской.

Что у меня еще есть? Моя подруга Ленка таким вопросом начинает перечень: хронический тонзиллит, хронический холецистит, хронический цистит, остеохондроз, целлюлит, геморрой, гайморит, аллергия на кошек, эрозия шейки матки, варикозное расширение вен, растяжки, выпадение волос… Если ее не остановить, она займется подсчетом соотношения своих зубов и единиц протезирования во рту и придет к ничейному счету 16:16, и заговорит о роли детей в разрушении организма матери. Об отвисании груди, о вегето-сосудистой дистонии, о том, что после эпиляции волосы произрастают еще ужасней, и длинные такие, и густые, о том, что руки стареют, и это труднее всего скрыть, о жировых отложениях на животе и складках на шее, о сосудистых сетках и звездочках, о провалах в памяти, о скрипе в коленках, о гнойных пробках в миндалинах, о том, что мы стали старые, старые-престарые дуры, и еще не поняли даже, как надо жить, а уже звенят звоночки, звоночки-то звенят! Каждый очередной депульпированный зуб — новый звоночек, каждая новая заметная вена на ноге, новый выпавший клок волос, новый приступ печени, — все это звоночки, за которыми старость, а мы еще даже не успели как следует пожить. А если ее и здесь не остановить, то она заговорит о каком-нибудь хламидиозе или кандидозе, и вот уже мчится к нам феминистская фея с вечным своим заклинанием «Все мужики — козлы!»…

Ну это ладно, она лечится у своего гомеопата, вот и пусть лечится, но не это ведь меня терзает, хотя если зубы-то посчитать, то можно еще сильней опечалиться…

Что у меня есть, что я предъявлю, если завтра меня спросят, что я готова предъявить?

Может, отданные там и сям десятирублевки милостыни в метро?

Или, может, целую гору бездарных, бессмысленных, на следующий же день забытых публикаций, в которые было вложено столько добросовестного труда и когда-то еще живого таланта или мучительного изнасилования собственных мозгов — из пяти строчек фактуры создать сорок строчек подверстки, а потом сократить в три раза, и все это будет жить до завтрашнего дня, и приведи ребенка, он привычный, нам нужна фотография ребенка на двадцать четвертой полосе, а послезавтра в лицо моего ребенка на рынке насыпают семечки, а я той же самой газетой набиваю мокрые сапоги того же самого ребенка…

Что я предъявлю, что покажу, вот этих детей, яже ми дал еси, Господи? Вот этот «Рамштайн» в наушниках, вот это «мама, мне скучно»?

Что еще у меня есть? Всегда можно утешиться тем, что у меня есть мои воспоминания — а в них осталась любовь, молодость, университет, школа, детский сад, какие-то воспоминания детства, и все это, за редким-редким исключением, густо замазано болью и вытоптано стыдом. Год проходит, наращивая новый слой воспоминаний, а еще год-два спустя и они тоже начинают болеть, каждый год мне хочется все стереть, оставив, может быть, только последние два года… может быть, три…

Не в смысле пересмотра результатов — типа, замуж бы не пошла, Сашку бы не родила, Машку бы не родила, защитила бы докторскую и уехала бы преподавать что-нибудь эдакое гендерное, литературное, социокультурное, в какой-нибудь симпатичный университетский городок… и что бы я тогда могла предъявить? Диссертацию, может быть?