Юрий Мамлеев - Сборник рассказов

Может быть, я так ненавидел жизнь, так хотел гибели всеобщему, что ради этого готов был поступиться личной гибелью?!

Или мне не хотелось торжества какого-либо «спасения», потому что это было бы торжество идеи извне надо мной, а я никак не мог этого допустить, лучше уж тотальная, всепожирающая яма, где все равны перед смертью.

Наконец, может быть, моя любовь к себе настолько безгранична и абсолютна, что в жутких рамках земной жизни она никогда не сможет реализоваться полностью, отсюда и раздражение, и болезненное стремление найти выход там, по ту сторону существующего. С другой стороны, сама жизнь так третирует эту любовь к себе и загоняет в угол, что неизбежно нарастает протест.

Поэтому возможно, что самоубийство — высшая форма любви к себе. Между прочим, меня всегда интересовало самоубийство из-за пустяка: вот, допустим, вам наступили на ногу в троллейбусе, а вы — из абсолютной любви к себе — не стерпели, пошли и повесились где-нибудь в подворотне напротив троллейбусной остановки. Ведь отомстить самому наступившему — это далеко не абсолютно, а скорее даже наивно, ведь факт вашего «ранения» не исчезнет, и мировой закон, по которому вам могут причинять боль, тоже не исчезнет, если даже вы застрелите «обидчика». Поэтому когда вам наступят на ногу — рекомендую повеситься, и как можно скорее, с порывом, чтоб опротестовать все мировые и даже физические законы! Из исступленной любви к себе-с! А недурно-с.

Ну хватит об этом. Причины стремления к смерти неисповедимы. Не берусь определить точно: темна вода. Но последнее время я все «спасения» уже окончательно отбросил, и меня все неудержимей стало тянуть в яму.

Часто я сидел перед зеркалом и рассматривал собственное лицо… Тсс! Тсс!.. Я сейчас переживаю это, как настоящее. Вот линии бровей, вот лоб, вот глаза, это ведь не брови, не глаза, не рот, а я, я, я, я… Но мое «я» хочет убить себя… убить… убить… Опять влечет та самая, скрытая сила… Унести… Унести себя… Куда-нибудь подальше… туда, в яму… Неси меня мое «я»… Ау… Ау…

Не знаю, чем бы кончились эти сцены… Один раз меня прервал телефонный звонок из министерства.

А потом, потом… Потом появился новый, чудовищный по своей остроте вид самоубийства: я влюбился… Эта смерть длится и сейчас… Зовут эту девочку Наташа… Почему именно она? Потому что она наиболее соответствовала моим представлениям о смерти.

У нее был очень изломанный, болезненный вид — и собственный мир, тайный, жестокий немного мне близкий…

И этого было достаточно, чтобы возбудить абстрактное, нездешнее чувство; относительная духовная близость дала первый толчок, а там чувство уже существовало само по себе, и именно в нем я нашел то, что искал: смерть… Я совсем потерял связь с видимой реальностью… Чувство уводило меня далеко от жизни; оно напоминало пирамиду, уводящую в черную бездну неба, какое-то заигрывание с непостижимым.

Часто во время странных вечеринок, забившись в угол, не понимая, что происходит, я следил за Наташей… И тайная недостижимость любви — любви в высшем смысле этого слова — мучила меня… Я чувствовал, что мое «я» выпито каким-то странным, трансцендентным чудовищем или отторгнуто от меня и поднято над миром, поднято в какую-то стихию Недостижимого.

И именно за это чувство Недостижимого, вдруг возникшее на простом земном пути в будущем, может быть, самой банальной любовной истории, а сладостно-мертво уцепился.

Это легкое, мимолетное прикосновение мистической тайны, этот поданный знак об ирреальном говорил мне о том, что вот теперь наконец надо свести счеты с жизнью. Мое чувство, до дна обнажившее тщетность всего лучшего на земле, ясно говорило мне: пора.

Надо было крепко, со здравым рассудком, рационально держаться за этот момент.

Ведь могло перепутаться: девчонка была нежна, одинока, мог бы завестись романчик, и тогда знак исчез бы, как видения монахов. (Ведь я, что совсем странно, и по-человечески, то есть не только как вид смерти, любил и люблю Наташу.)

Я тогда так и положил: чтобы растянуть самоубийство надолго, чтобы вдоволь наумираться, нам надо встречаться пореже. А потом взрыв — и конец.

Да и началась-то моя любовь недавно: всего месяца три назад… Но Наташенька почувствовала кое-что, хоть я и пытался скрыть… Ах, как играет моим сердцем черная, сумасшедшая сила… Бейся, колокол… Она потянулась ко мне… Робко, одиноко и нервно… Точно метнулась в танце с самой собой… Но ей-то, наверное, хотелось любви, пусть и духовной, но и человеческой, полнокровной, а мне — только смерти.