Анна Коростелева - Александр Радищев

Город наполнен людьми с такими, извините, ваше сиятельство, рожами, что дивлюсь я, отчего живут они от прочих не отдельно. Вам, может быть, смешно, ваше сиятельство, но это же, наконец, привыкнуть нужно, чтобы не ужасаться непрестанно, думая, между кем жительствуешь и у какого воплощенья совести содержишься под стражею".

У самого Тобольска Радищев обнаружил тунгусов на зимней стоянке; с интересом, ему свойственным, пошёл он с племенем сим знакомиться и как-то упросил их - с помощью, верно, не одного лишь обаяния, но и содержимого кошелька, - устроить специально для него шаманский обряд с камланием. Нарочно для того просил, что жители тамошней округи почитали обряд сей вызыванием дьявола и единодушно усматривали в нём нечто сатанинское; Радищев же посмотрел и ничего такого не нашёл, а нашёл лишь, что это такой же способ обращенья ко Всевышнему, как и всякий другой, ничуть не хуже, чем уткнувшись в Псалтирь, бормотать нечто неудобопонятное и от времени до времени биться об пол лбом. И покуда сидел он перед костром в полной темноте, зябко кутаясь в шубу, остатки петербургской роскоши, вдогонку ему присланную, и внимал пенью, слуху непривычному, и звукам бубна, он уж так просил за старших своих детей и так волновался, что закроет глаза навсегда, с ними не свидевшись, что и у Иверской Божьей Матери, быть может, от души так не маливался.

Воронцов посылки с бельишком и письма немилостивые слал с каждым курьером: торопил из Тобольска в Иркутск поскорей перемещаться. Радищев же в Тобольске застрял в тайной надежде: вдруг всё же его вернут, воззря на его невинность, вдруг ещё помилование выйдет, так из Тобольска-то вернуться удобнее будет, нежели из Иркутска, за две с половиной тысячи вёрст оттоль отстоящего. Однако на все прошения от князя Григория Александровича последовал отказ, да велел он ещё оного Радищева поторопить, дабы он быстрее к месту конечного назначения двигался и нравов тобольских своим присутствием зря не мутил. Радищев, и то сказать, нетронутости сих нравов дивился и уже было тобольчан сморкаться в платок обучил, но тут его с бубенчиками, с колокольцами из Тобольска выдворили. "Так ведь санного пути недели на три осталось, - сопротивлялся Радищев. - Чтоб им воспользоваться успеть, на курьерских надобно гнать!" "А летом от Тобольска в Иркутск и вовсе только водный путь, - ответствовано было ему. - Так что не рассуждайте, а грузитесь в возок". "В возок! - воскликнул Радищев, и глаза его застлались слезами. - Да ведь до Иркутска отсюдова две с половиной тысячи вёрст дороги ужасной, неописуемой!" "Вот вы её как раз опишете и первым в том будете", - отвечали ему и дверцу возка за ним прихлопнули.

В окрестностях Иркутска пейзаж был прелести необыкновенной. Все озёра, сверху, от горной цепи, видимые, были геометрически правильной формы, будто их кто по лекалу расчертил. От этого казалось сперва, что здесь человек успел уж вмешаться и, своей поганою рукою коснувшись, первозданность природы обезобразил, с линейкой и циркулем над нею попыхтев. Но тут же почти на ум всходило, что не на сотнях же вёрст!.. И когда осознал Радищев, что эта красота естественна - вот тогда он поистине восхитился в душе и даже на мгновенье забыл, к чему он здесь, в Сибири, а помыслил, к чему он здесь, на земли.

Об Илимске, будущем месте своего жительства, Радищев озаботился заблаговременно сведении собрать. Сведении сии были:

Илимск и его окрестности не производят ничего, ровным счётом ничего.

Илимск знаменит по всей Сибири лишь своей мошкой.

Там нет ни сапожника, ни портного, ни свечных дел мастера, ни слесаря.

Нет ничего.

Так-то с Радищевым, отнесённым к разряду тех, кого Стерн называл "путешественниками поневоле", сбылася пословица русская: тише едешь - дале будешь, - и, тихо очень передвигаясь, забрался он в даль столь страшную, что теперь, не зная, чего от этих мест ожидать, только осматривался в страхе и детей на всякий случай покрепче к себе прижимал.

- Екатерина! - самым строгим своим голосом сказал Радищев Катюше, полезшей было за конфетами. И тут же подумал: "И так уж мы в Сибири. Что пользы запрещать несчастным детям конфектами тешиться? Мы вскорости или умрём здесь, или лишимся рассудка, а я неведомо о чём пекусь". И вслух прибавил:

- И думать оставь, зубы испортишь. Отобедаем - тогда.

Во всём Илимске было 45 домов, а тот, в котором жил Радищев, был сорок шестой. Ещё было несколько домов пустых и необитаемых, церковь, ратуша и башни, оставшиеся от старого острога и ежеминутно угрожающие падением. В своём занесённом по окна снегом жилище посреди посёлка, в 30 градусов стужи по Реомюру, Радищев, расхаживая по комнате, диктовал голосом уверенным, ровным и по временам делающимся даже громче отдалённого воя волков: