Лайза Джуэлл - Тридцатник, и только

Впервые Диг почуял неладное, когда переступил порог квартиры Надин. Жилище выглядело ужасно. Впрочем, само по себе это обстоятельство не возбудило в нем подозрений, однако он испытал разочарование. Надин обитала на третьем этаже невзрачного строения тридцатых годов, первый этаж был целиком отдан магазинам, по фасаду шли бетонные балконы ведерной формы, а краска от стен отваливалась огромными хлопьями. Квартира без центрального отопления была обставлена мебелью, какую обычно встречаешь на свалках или на дешевых распродажах. Оконные стекла в алюминиевых рамах потрескались, а кое-где вообще отсутствовали, и дыры были заделаны по-простецки — бурой оберточной бумагой.

Что до ароматов жасмина, белого мускуса и мятного лосьона для ног фирмы «Боди Шоп», которые полной грудью ожидал вдохнуть Диг, то о них и речи не было; в квартире стоял стойкий угнетающий запах сырости пополам с плесенью. Каких-либо попыток придать жилью индивидуальность или замаскировать его убожество также не наблюдалось, если не считать висевших по стенам фотографий в дешевых рамочках, довольно претенциозных и плохо скомпонованных.

— В следующем семестре мы собираемся сделать ремонт, когда оба немного разбогатеем, — заметила Надин, вешая на крюк в прихожей свою черную нейлоновую куртку.

На это раз «мы» прозвучало немного более весомо, и Дигу стало слегка не оп себе. Пока Надин открывала дверь, он торопливо заправил волосы за уши и попытался пригладить челку на лбу.

Скрипучая дверь медленно и несколько театрально отворилась, и перед Дигом предстал самый законченный придурок, какого он когда-либо видел. Холодным ноябрьским утром в сырой и сумрачной квартире этот малый сидел на полу, скрестив ноги, курил вонючий «Галуаз» и читал «Гардиан», а на носу у него красовались темные очки.

Честное благородное слово, так оно и было.

Очки «Рейбанз».

В черепаховой оправе.

С ума сойти.

Малый был бос, его белые джинсы были идеально чисты, а завернутые рукава широкой черной рубахи удерживались на локтях продолговатыми металическими прищепками. Его шевелюра заслуживала отдельного внимания: ухоженный клин черных, словно отполированных волос, был стянут на затылке в короткий и толстый хвостик. Кроме того, парень являлся счастливым обладателем греческого профиля, которым, как догадался Диг, он необычайно гордился. Когда же он медленно — нарочито медленно и с некоторым опозданием — оторвал взгляд от газеты, дабы поприветствовать Дига, его лицо как-то странно и неестественно скривилось, отчего стало еще неприятнее. Диг предположил, что парень попытался улыбнуться.

— Отлично, — он сдвинул очки на лоб, сквозь прищур разглядывая Дига. Секунду спустя, не проявив никаких эмоций, он щелчком спустил очки на нос и вновь занялся газетой и тлеющим «Голуазом».

Это было антипатия с первого взгляда. Никогда прежде у Дига не возникало столь глубокой неприязни к человеку за столь короткий промежуток времени. Это малый, кем бы он ни приходился Надин, — законченный козел. Величайший в мире, принадлежащий к сливкам общества козлов. Он был началом и концом козлиной вселенной, подлинный козел, суперкозел, всем козлам козел. Следовало отдать этому типу должное: он сумел стать непревзойденным козлом.

И Диг возненавидел его.

Он застенчиво топтался на пороге, переваривая свою ненависть и открытие, что прелестная и удивительная Надин делит трущобу с каким-то уродом, когда случилось самое страшное.

Надин — также одетая, как с беспокойством отметил Диг, в черную льняную рубашку точно с такими же металлическими прищепками на рукавах, — вдруг бросила сумку на диван, скинула туфли, подошла к Филу, опустилась рядом с ним на корточки и, обвив его плечи руками, трогательно чмокнула в затылок.

У Дига отвалилась челюсть, а глаза разъехались в разные стороны. Внезапно все стало на свои места; ситуация обрела слепяще очевидный, отвратительный, гнусный смысл. Этот человек, этот смехотворный, жалкий и сверхнеестественный сгусток аффектации, претенциозности и тщеславия, был любовником Надин. Этот человек, всем своим обликом от макушки до пальцев ног олицетворявший все то, что Диг ненавидел в людях, делил ложе с Надин Кайт. Той самой Надин Кайт, которая, по собственному признанию, еще каких-нибудь два месяца назад была очаровательной цветущей девственницей, готовой благоразумно ждать подходящего момента и подходящего человека, даже если ожидание затянется до тридцати лет. А теперь она каждую ночь отдавалась — несомненно, с великой щедростью — мерзейшему типу на свете.