Неджма - Миндаль

Вскоре я обнаружила, что моя тетя, которую вовсе не смущали противоречия, перестала довольствоваться ролью приглашенной на званых вечерах танжерских буржуа. Она готовила блюда согласно меню, составленному хозяйкой дома, командовала многочисленными служанками, присматривала за мисками хриры [25] Нrira — мясной суп с чечевицей и горохом. и подносами таджин, а также за тем, чтобы всем хватило ароматных машрубат. [26] Масhroubat — охлажденные напитки.

У нее вошло в привычку брать меня с собой как поваренка; она советовала мне открыть глаза пошире, научиться жить и держать себя в обществе. Ведь когда приготовления заканчивались, мы с ней переодевались и смешивались с толпой высокопоставленных гостей, потому что те ценили едкий юмор моей тетушки, ее смелые остроты, способные осадить задавак. Все знали, что она из богатой семьи, но разорена спорами за наследство и соперничеством невесток. Она была «своя», только немного оторвалась от родного класса.

Нет, я никогда не чувствовала себя свободно в гостях. Я настороженно держалась в уголке, надеясь, что обо мне забудут, слишком робкая, чтобы говорить, и слишком гордая, чтобы пировать у незнакомых людей. Я наблюдала за тетушкой Сельмой, которая свободно передвигалась среди приглашенных, кого-то хваля, кому-то шепча на ушко, элегантно подбирая полу богато вышитого кафтана и лучезарно улыбаясь. Кратковременное пребывание в Имчуке не испортило ей ни зубов, ни манер. Увы, оттуда она привезла лишь возмущенное «Тьфу!» деревенской охальницы Борнии — не в ее характере было обирать своего мужа, чтобы обеспечить себе спокойную старость.

Второй великий семейный скандал случился по вине дяди Слимана. Женатый на двух супругах, он был предметом горячей страсти обеих, что только объединяло их, а не восстанавливало друг против друга. Однако он не был ни красив, ни влиятелен, а его ювелирная лавка обеспечивала ему только достаток, но никак не излишек богатства. Он был приземистый, с маленькой головой и непропорционально большим носом, с волосами такими жесткими, что Сельма иногда, смеясь, просила его одолжить мочалку для чистки кастрюль. Но в своем саруале дядя Слиман скрывал впечатляющих размеров орудие, о котором женщины шептались с горящими глазами и нервной улыбкой. Тетушка Сельма никогда не лишала себя удовольствия расхваливать своего мужа как несравненного любовника, подробно описывая любовные ристалища простушке Борнии, которая потом пересказывала их, не без прикрас, неудовлетворенным имчукским кумушкам в обмен на фунт мяса или меру муки. «Он гладит ее по всему телу. Он целует ее между ног, сует туда свой язык и долго щекочет бутончик, прежде чем сунуть туда дубинку. Он трахает Сельму каждую ночь, начиная с вечерней молитвы, а кончая на заре. Вот это мужчина! Не то что те слизни, которых вы пичкаете кускусом с бараниной и сливками с маслом. Тьфу!»

Пока Сельма считала себя исключительной владелицей члена своего мужа, ведь вторая супруга Таос «этим делом» не увлекалась — как говорили, — все в семье шло как нельзя лучше. Но в тот день, когда она узнала, что дядя Слиман навещает хаджалат, она превратилась в бешеную тигрицу. После объявления войны Таос перешла на ее сторону: «В наши постели больше не пустим!» — объявили разгневанные союзницы. Мама не знала, что и сказать, ей и смешно было, и разбирал страх — она не хотела, чтобы слухи об этой забастовке обошли весь поселок и чтобы арендаторы-издольщики зубоскалили по этому поводу в своих лачугах, в тот час, когда взбираются на своих жен. А тете Сельме было не до смеха.

Что же до поселка, он принял сторону законных жен Слимана, осудив имчукских шлюх — старую Фархи с двумя дочерями. Только взрослые знали, что виной всему было не в меру похотливое желание. Женщины смотрели обиженно, поднимался ветер вражды, преградившей мужьям дорогу к прелестям собственных жен.

Сельма и Таос сдержали слово. Дядюшка Слиман поцеловался с двумя дверями, а не с одной и, отчаявшись, ушел ночевать во двор. Его мучения длились неделю. Он бушевал, угрожал строптивицам изгнать обеих и наконец сдался, плаксиво признав свое раскаяние и поклявшись на могиле отца никогда больше так не делать.

Но рана была глубока, и тетя Сельма затаила обиду. «Это не жене Слиман наставил рога, а любовнице, женщине, которая его любит, которая все покинула ради него», — сказала она Борнии, которая пришла вычесывать шерсть через несколько дней после стрижки. Дурочка ответила ей возмутительно фамильярно: «Лучше так и скажи, что твоя дырка плачет!» Задетая за живое, Сельма швырнула в нее половник, глубоко поранив переносицу. Борния убежала, хныча и показывая ей средний палец.