Эльфрида Елинек - Дети мёртвых

Которые иначе не были бы сказаны. Начатые с искры, возгораются в пламя пенисы обоих мёртвых, тянутся в рост в рот Гудрун, лудят её глотку, которая тоже давно уже мёртвая; каждый из этих членов остался на прежнем делении шкалы и больше не растёт, поскольку он выгнан из маленькой «Винер Циммер», под шумок, и его ещё гонят, и пьют, и шум по-прежнему стоит, как пыль столбом. И Гудрун упивается маленькими венами, что прорисованы на крайней плоти этого полового отпрыска; однако смертельная болезнь, смертельный яд, она провидит большее, чем чувствует на вкус, она провидит жидкость, что бьёт из дупла ветки. Это как птицы, которых давишь, а они даже не думают взлетать. Кто отгадает это? Как канат в фокусе индийского факира, оба поднимают вверх белые фитили могильных светильников, и Гудрун пускается в восхождение, но перекладины лесенки проваливаются под ней, разверзается приветливая пасть собаки, и Гудрун отбрасывает в траву. После этого она встаёт, протирает глаза: где это я? — груди по-прежнему вывалены из чашечек бюстгальтера, она их ещё не заправила, и она всё ещё стирает бельё в кухне, а молодой человек снаружи, не в силах снести тяжесть своей взрослости, рвётся внутрь, чтоб разделить её с ней. Он пялится на неё половиной лица через затемнение окна (это накладка), поскольку её грудки-дудочки, выдувая ему неслышный марш, вырвались вперёд из своей жирной упряжи.

А ведь за парнями, кажется, стоит ещё один, и она его откуда-то знает. Может, видела в отпуске, который уже был, или ещё увидит в том, который будет? На дискотеке? В читальном зале? Гудрун Бихлер прикрывает ладонями фрукты, которые будут надкушены чужими глазами и для этого высунулись из своей грудной клети, чтобы ответить на внимание. Молодой человек перед окном обнюхивает женщину, правда взглядом. Пена выступает в уголке его рта, будто он уже проглотил плоды, которые она ему в известной мере преподнесла на блюдечке, но почему пена такая тёмная, как будто парень только что ел чернику? Почему этот мрачный сок тянется из его рта, как нить, которую он потерял в разговоре? Что это, опять же, за тёмная верёвка проступает у него над губами? Теперь слышен прибой волн, ах, это всего лишь ручеёк беседы, выпавший из своего ложа, шум ручейка приближается, я уже слышу его, он поднимается по лестничной клетке, смех, зажатый было перилами, снова вспархивает и забегает вперёд. Гудрун привстаёт на цыпочки — кто это там идёт? — молодой человек перед окном тоже невольно выпускает белые титьки с малиновыми пуговками из поля зрения (хотя оно и поддерживалось в рамках корректирующими контактными линзами), он расстроенно слизывает потёк в уголке рта, цвет которого, кажется, настоящий. Гудрун потягивается, оттягивает атласную посуду лифчика и набивает гильзы реквизитом, при помощи которого проделывала фокусы со взглядом молодого человека, потом рассеянно стирает несколько капель воды со своих рук; тут поднимается по лестнице с шумом и смехом целая группа, и он с каждой секундой поднимается выше, шум. Вот кто-то затаился за поворотом, где перила обрываются и брешь кое-как залатана шпагатом. Что за гремучая пытливая группа карабкается вверх, чего им надо, кто здесь ещё живёт, к кому могут явиться эти гости, вот уж появились первые, и быть того не может.

Ведь это, в принципе, всего три-человека, так господь судил, когда творил самого себя, один из них — ребёнок, явно мальчик, в обычной спортивной одежде, всюду короны, полоски, зубцы, аппликации мультипликаций. Все эти вырезки и куски глыбами ослоняют его ноги, озмеяют его маленькое тело и с каждым шагом вверх орошают пустоту лестничной клетки. Капли блестят на затёртых ступенях, лицо этого мальчика пусто и лишено выражения, но этот грохот! Шум этой маленькой толпы заставляет весь дом содрогаться, будто на каждый освобождённый ими сантиметр напирают сзади новые следы; как будто сквозь стены с криками ломятся гекатомбы едоков и постояльцев, как будто каждое место на лестнице занято испуганными пассажирами «дороги привидений», которые палками отбиваются от чего-то ужасного, от думы, от власти, от верхов, от низов, от среды, от рук, от ног и конечностей. Эта дикость дошла и до нашей улицы, мы уже видим бельмо в глазу, напряжение жил, готовых к прыжку, двужильные крики распахнутых пастей, машущую руку, нет, две, три, десять, сто, и всё же: их только трое, три человека, два с небольшим! А теперь скажите, что вам здесь нужно! По каким каналам вы сюда приплыли, какое движение движет вами, какой источник вы с выражением сожаления снова захватили, какую Стену опять растворил ваш застой, лишь для того, чтобы вы побыстрей перешли все границы!