Эльфрида Елинек - Дети мёртвых

У нас больше нет места! — в узоре, каким легли эти ошмётки мяса, уже угадывается будущее; и Гудрун Бихлер разваливается вокруг этого набухшего члена, как взорванный город, чьи ржавые трубы, провода, водопроводы и пруды потрескались, полопались и порвались, были размётаны в костёр из древков полковых знамён, гигантский, во все стороны указывающий воз сена из костей и конечностей, и рука молодого размётанного тут же пользуется случаем, чтобы прибрать к рукам женщину так, чтоб она не могла шевельнуть ни морщинкой, ни нежно распустившимся побегом целлюлита. Молодой мёртвый, теперь мы это видим чётче, отделан как следует. Он дышал через трубку, я вижу это по дырке в горле, зрачки сужены, на обеих руках — кровоподтёки вен, грудная клетка устойчива к сжатию, в брюшной полости операционный шов длиной ок. 25 см после срединной лапаратомии, выше уровня, с тремя лежачими дренажами (слабого наполнения), ушиб размером 2 х 2 см над гребнем правой подвздошной кости, таз устойчив к сжатию, лежачий мочевой катетер, моча макроскоп, с кровью, над правым коленом рана ок. 3 см длиной, обработанная швом, но: череп-то всё равно снесён, а снявши голову с одёжки, по швам ножки не протянешь.

И этот мужчина вынимает теперь из кучи женские косточки, что получше, складывает их, как рыбные, на край своей тарелки, и его мина при этом взрывается. Зубы выпрастываются из губ, ну всё, душа женщины теперь прикажет долго жить и разорвётся, предавшись в руки отца Франца, государственного канцлера, который сейчас держит свою знаменитую подвижническую речь о нескольких миллионах следующих мёртвых. Этот отец нации больше не держит в руках своего сына и свой св. дух, а хочет спасти нас всех своим новеньким памятником. Темнокожий, не очень чистый мёртвый набряк между своими ляжками неравномерно, потому что его ткани больше не держатся как следует, они сшиты на живульку и быстро распарываются. Убиенный снял груз с души, зато эта женщина теперь обрела своего жениха. Груз (одежда!) мягко падает в кучу, держатель бюстов разбивается вдребезги, триумф вечного покоя! Германия (без Гёте). Народ. Теперь в совершенно новой коллекции панельных строений! Полное стирание границы между смерти Да и смерти Нет. Это скабрёзное двусмысленное образование! Они весят как младенцы, куклы и животные, но всё же знают, что они из пластика и плюша. Что, эти мармеладные соски закаменели? Поиграем, но не поймаем друг друга? Что поделаешь. Одна рада слышать голос другой, и белые лепёшки похлопают друг друга, перевьются, перемесятся и будут съедены. Что общего у всех после смерти Спасённого: они узнают друг друга, как пара титек, но мало знают друг друга, — вот рёбра, эти многократные двусторонние переломы с кровоизлияниями плевры и сложными очагами контузии, равно как и ателектазом правой нижней доли! Или, может, это разрыв печени в области седьмого сегмента? Не знаю, но вижу перелом правой верхней и нижней ветвей лобковой кости, равно как и правой… масса какой-то латыни… со сдвигом. Что им здесь надо, Гштранс-глупостям? Ничего, сейчас они будут выпотрошены, ощипаны и очищены от чешуи так, что пойдут клочки по закоулочкам. Пока, наконец, их не зачерпнёт ложка и не поднесёт ко рту, чтобы их выхлебали, а позже снова выдали на-гора. Что за радость покидать белый свет и устремляться в глотку человека (потом снова наружу), которого свет тоже давно покинул.

Возникает подозрение, что здесь были перепутаны разные системы, но они природные, а может, и питательные, а то и Станиславского, если вспомнить, что исполнители главных ролей уже не живые, и поэтому письма могут доходить до них с большим опозданием, а то и вовсе не дойдут. Молодой мужчина между тем тоже был отложен в сторону, вляпался в слякоть своей одежды и испачкался в ней. Плоть Гудрун нисходит на него, словно вода, он плещется в этом пруду, его игрушка прыгает по волнам, храбро ныряет в глубину и опять выныривает. Но не мешало бы сперва исправить респираторную симптоматику! Поднимается ветер, но стебель молодого человека не опадает в палую листву. Вынырнувшая, словно косуля на поляну, рука зондирует почву, теребит взъерошенные волосы на холмике Гудрун, пощипывает их, мы видим всё с его, мужчины, колокольни, хотя с неё больше нет никаких видов на будущее, дорожка его подошла к концу. По-свойски грубо говоря, в продаже завалялась на полках пара солнечных лет, которые теперь взойдут на венерин холм Гудрун и пропашут борозду, придётся ей поплатиться ещё несколькими волосками. Их раздувает большим выдохом, который в неё вдули, наружу робко показалась круглая головка и втирается в доверие к мясистому, но всё равно необжитому переулку, ведущему в Гудрун: её строение осмотрят снизу доверху, потом белый охранник с побагровевшей головой встанет у входа, бургомистр единоличного хутора, где отбивают мясо. Этот молодой человек хочет видеть, где и как здесь сложены живые ткани, чтобы потом, после утюжки, снова сложить их в том же порядке.