Джозеф Кутзее - Медленный человек

– Марияна, пожалуйста, прекратите. У нас уже был когда-то этот разговор. Я не хочу ничего обсуждать.

– О'кей. О'кей, больше никаких разговоров о протезе. Вы сидите дома, ваши подруги приходят в гости, так лучше. – Она проводит по шраму большим пальцем. – Дешевле. Не болит? Не чешется?

Он отрицательно качает головой.

– Хорошо, – заключает она и начинает намыливать культю.

Его дурное настроение улетучивается, как утренний туман. «Что угодно, – думает он, – я бы отдал что угодно за…» Он так страстно думает о своем, что просто невозможно, чтобы Марияне не передались его мысли. Однако лицо Марияны бесстрастно. «Обожаемая, – думает он. – Я обожаю эту женщину! Несмотря на всё!» И еще: «Я полностью у нее в руках!»

Она заканчивает мыть культю, насухо вытирает и начинает массаж. После легкого массажа – упражнения на растягивание. После этих упражнений другой, заключительный массаж.

«Пусть это продолжается вечно!» – заклинает он мысленно.

Наверное, она к этому привыкла, все сестры к этому привыкли: мужчины во время ухода за ними физически возбуждаются. Должно быть, именно поэтому она всегда так торопится, так деловита, избегает встречаться с ним глазами. По-видимому, таким образом их учат справляться с этим возбуждением. Порой случается, что… Важно это понимать… Такие движения непроизвольны и смущают пациента так же, как сестру… Лучше всего тут… Живые моменты в нудной лекции.

До падения, говорил Августин, всеми движениями тела управляла душа, которая сродни Богу. Поэтому если сегодня мы зависим от прихотливых движений частей тела, то это следствие падшей натуры, отошедшей от Бога. Но был ли прав Блаженный Августин? Только ли прихотливы движения частей тела? Все это ощущается им как единое движение: разбухание души, разбухание сердца, разбухание желания. Он не в силах вообразить, что Бога можно любить больше, чем он любит в этот момент Марияну.

Марияна не в своей голубой форме, и это значит, что она не считает сегодняшний день рабочим или, по крайней мере, не считала его таковым, когда уходила из дому. На ней оливкового цвета платье с черным поясом и разрезом на левом боку, который открывает колено и слегка – бедро. Ее обнаженные загорелые руки, ее гладкие загорелые ноги. «Что угодно! – снова думает он. – Я бы отдал что угодно!» И каким-то образом это Что угодно! и его восхищение оливковым платьем, которое он находит очаровательным, неразделимы с его любовью к Богу, который если и не существует, то по крайней мере заполняет то, что иначе было бы огромной, всепоглощающей дырой.

– Теперь на левый бок. – Она поправляет простыню, чтобы все оставалось в рамках приличий. – Так, жмите по направлению от меня.

Она давит на культю, направляя ее назад; предполагается, что он будет нажимать вперед, сопротивляясь. «Как далека! – думает он. – Как близка и в то же время как далека!» А ведь они могли бы, грудь к груди, вжиматься друг в друга, падшие создания. Если бы Уэйн об этом услышал, что бы он сказал! Если бы не Уэйн Блайт, он никогда бы не встретил Марияну Йокич; если бы не Уэйн Блайт, он никогда не узнал бы это нажатие, эту любовь, это томление. Felix, felix, felix lapsus [19] Счастливое, счастливое, счастливое падение (лат.). . Всё к лучшему, в конце концов.

– О'кей, теперь расслабьтесь, – говорит Марияна. – Хорошо. Теперь на живот.

Она подбирает юбку и садится на него верхом. По радио, которое его и убаюкало и которое так и не выключено, какой-то человек говорит о корейской автомобильной промышленности. Цифры увеличиваются, цифры уменьшаются. Руки Марияны скользят под его рубашку, ее большие пальцы нащупывают узелок боли в верхней части ягодицы и начинают ее прогонять. «Благодарю тебя, Господи», – думает он. И благодарит Бога за то, что здесь нет Костелло, которая наблюдала бы и комментировала.

– Sto radis, mama?

Вздрогнув, он открывает глаза. Совсем рядом стоит Люба и пристально смотрит прямо на него. Взгляд этот суров – тут невозможно ошибиться. Он, старый, уродливый, волосатый и полуобнаженный и, несомненно, зловонный для ее ангельского носика, борется с ее матерью, и они двое застыли в позиции, в которой даже нет отталкивающего величия полового акта.

Когда заговорил ребенок, он почувствовал, как замерла Марияна. Теперь она снова вошла в ритм массажа.

– Мистеру Рейменту больно, – объясняет она. – Мама медсестра, помнишь?

– На сегодня достаточно, Марияна, – говорит он, поспешно прикрывая свою наготу. – Благодарю вас.