Ирина Маленко - Совьетика

«Солдаты проводят время в Казахстане в рамках программы «Партнерство во имя мира», упражняясь вместе с казахской армией в стрельбе из бывшего советского оружия и использовании бывших советских вертолетов». Ну, об этом у нас речь еще впереди…

По-человечески можно понять, когда люди бегут из этих, ставших им вдруг чужими, стран (у меня каждый раз при виде сегодняшней России возникает острое, болезненное чувство испохабленного какими-то нелюдями большого кладбища с могилами предков, с могилами всех тех, кто мне дорог, и без кого жизнь теряет смысл – и острое чувство собственной вины за то, что я этих нелюдей не остановила), – но бегством все-таки ничего не решишь, да и от себя не убежать.

Что же с тобой случилось, мой друг Лешка? Почему ты вдруг перестал верить в то, во что так искренне верил всегда – и только лишь потому, что эти самые нелюди заверили тебя, как оголившую впервые плечи толстовскую Наташу Ростову, что это «так необходимо надо»? Ведь других аргументов, кроме этого их клича, у тебя не было. Если аргументом стали такие, как Назарбаев и Ельцин, то разве же это коммунисты?

…Лешка больше не пишет мне. Уже несколько лет не пишет – несмотря на то, что я регулярно шлю ему открытки к каждому празднику и иногда пишу письма о своей жизни и новостях, даже если не жду уже ответа. Мне очень не хватает его. Неужели мой советский человек Лешка пропал навсегда и уже не вернется?

…Антилец Сонни Зомерберг тоже был моим пен-френдом. Мама ведь еще не предупреждала меня тогда, что нормальные мужчины не пишут писем. После начала горбачевщины мои письма стали наконец-то доходить и за рубеж, и я буквально утонула в лавине посланий от les jeunes Algeriens , филиппинцев и пакистанцев. Встречались среди новых знакомых по письмам и африканцы, но не так много. Запомнилось почему-то имя из Гамбии – Карамба Мамбабай.

К тому времени я уже побывала в Голландии, и мое желание увидеть остальной мир стало почти непреодолимым. Сонни прислал письмо из голландского города Энсхеде, где он учился. «Я совершенно ничем не похож на голландцев!»- честно предупредил он меня. В этих его словах чувствовалась гордость.

Мы впервые встретились через год – в доме моих амстердамских голландских домохозяев, которые пригласили меня приехать к ним снова. Сонни, уроженец острова Кюрасао, оказался совершенно не таким, как я его себе представляла. Прежде всего, я, привыкшая к тому времени к стилю общения африканских мужчин, была приятно поражена его скромностью. Это был высокий (но не пожарная каланча, как голландцы!) тихий и неприхотливый молодой человек с очаровательной застенчивой белозубой улыбкой и цветом кожи молочного шоколада. У него были необыкновенные глаза – продольные, какой-то удивительной миндалевидной формы. Потом уже я убедилась, что это наследственная черта всех в его семье с отцовской стороны: они латиноамериканские индейцы (бабушка Сонни родом из Колумбии). С материнской стороны семья Сонни – афро-карибцы. В наших школьных учебниках географии таких, как он, называли самбо.

Помню, как мы гуляли по Амстердаму и вместе ели patatje oorlog . Сонни очень понравился мне, и я этого не скрывала. Но после первой встречи я решила больше не видеться с ним – и именно потому, что он мне так понравился. Мне ведь предстояло возвращаться домой, и я очень боялась к нему привыкнуть….

У меня была виза на 3 месяца, и я уехала от своих хозяев из Амстердама, чтобы не очень им надоедать, и начала разьезжать по стране, стремясь успеть побольше за это время увидеть. Останавливалась я и у разных других своих знакомых. Пару дней прожила на ферме у выращивающих цветы и очень верующих голландцев (никогда в жизни еще не видела, чтобы люди за столом перед едой молились!), которые жили неподалеку от Амстердама, но из принципа не пускали туда своих детей, даже на день. Потом где-то неделю прожила в рабочей семье в небольшом городишке около Утрехта. Вот где я впервые поняла, что совсем еще Голландию не знаю! До этого все голландцы представлялись мне такими же утонченно-рафинированными культурными людьми, как мои амстердамцы (жена-работник музея из еврейской коммунистической семьи, муж- математик и острослов и две прелестные девочки, одна занималась балетом, другая играла на арфе!). Рабочая семья из 3 человек – мама, папа и взрослый сын – курила день и ночь напролет, питалась почти исключительно приносными из китайских ресторанов жирными обедами, а свободное время проводила в прогулках по дешевым магазинам. Они никогда не путешествовали: «А зачем? У нас в городке все есть!», не читали книжек и не ходили в театры. Юмор у них был грубоватый и плоский. Мама обрадовалась было, думая, что можно «спарить» меня со своим сыном, веселым здоровяком по имени Маринус, который приходил с работы весь с ног до головы в стружках – мое мнение при этом даже не спрашивалось, они считали само собой разумеющимся, что любой иностранец просто спит и видит, как бы в Голландию переселиться. Но когда какой-то более образованный родственник объяснил ей, насколько трудно мне будет в Голландии остаться (могу только догадываться о чем они говорили, ибо голландского я тогда не знала!), она как-то сразу скисла, и когда я уезжала от них, то с удивлением заметила, что она, оказывается, вытащила у меня из чемодана все подаренные ею мне поношенные платья, и даже те, которые подарила не она сама, а двоюродная сестра Маринуса. Боже мой, ну и страна! Куда это я попала?