Ирина Маленко - Совьетика

– Я нашёл на карте город, из которого Вы родом!

Одним словом, Фрэнк – чудак. Из таких шукшинских “чудиков”, без которых скучно было бы жить. Только ирландский вариант. Я долгое время избегала его, “накушавшись “ ирландских чудачеств, а он продолжал бесплодно мне названивать. И, пожалуй, я так и не открыла бы для себя, что чудак-то он совсем безобидный, если бы не одно “Ч П” в моей жизни.

Меня уволили (об этом я еще расскажу). Причем не сказали, за что. А я, в свою очередь, не могла рассказать об этом маме – она меня заклевала бы. Мне нужно было с кем-то поговорить, – нужно до такой степени, что я чувствовала, как задыхаюсь. А звонить было некому – я уже переговорила со всеми, с кем могла, а многих просто не было дома…. И вот тогда я наткнулась в своей записной книжке на имя Фрэнка….

Он, казалось, ничуть не удивился моему звонку и с удовольствием выслушал все мои печали и заботы.

– А я недавно отправил Вам письмо, – заявил он мне .-Вы его получили?

Никаких писем я не получала. Более того, у него же не было моего адреса! Начав осторожные расспросы, я выяснила, что он послал мне какой-то смутно-пламенный революционный памфлет, в котором именовал меня товарищем по борьбе, на тот адрес, что значился на печати на конверте, в котором я послала ему какую-то книжку о России. Я вспомнила своё то давнее послание – и внутренне разразилась нервным смехом: стоит ли ещё после этого задаваться вопросом, почему меня уволили? Конечно же, благородный “солдат революции” послал своё злополучное признание в революционных чувствах на мой рабочий адрес!

Плакать, несмотря на всю плачевность ситуации, не хотелось, – настолько это было комично. Конечно же, это письмо мне никто не отдал! Но беседа про Чад, Магнитогорск и сельскую Ирландию придала мне столько энергии, что я собралась с духом и уже через неделю нашла себе другую работу.

А с Фрэнком мы стали настоящими друзьями. Я подозревала, что он питает ко мне чувства более, чем. дружеские, но надо отдать ему должное, – в отличие от многих его товарищей, которые даже намного старше его, он никогда не выражал их словами или, боже упаси, действиями!

– I think the world of you ! – было самое сильное выражение его чувств.

Иногда я находила у себя на дверной ручке моего северного дома пакет с кульком конфет и записочкой, что он “случайно проезжал мимо”, по дороге на могилу одного из ирландских патриотов в Даунпатрик (от Кавана до Дауна- добрых два часа езды!) Иногда он страстно говорил мне, что я – точно такая же, каким он был в мои годы, и что я слишком поздно родилась: нам обоим надо было родиться если не до 1798 года, то уж, по крайней мере, до 1916…

1798 год – любимая “волынка” Фрэнка. Если вам не нравится предмет вашего разговора, достаточно сказать одну только фразу о восстании 1798 года – и в ответ вы услышите такую пламенную речь длительностью в 2-3 часа, что можно спокойно отключиться и думать о своем. Чем дальше, тем больше я поражалась его поистине энциклопедическим познаниям. При всем при этом он оставался “человеком земли” – поразительно было смотреть на него, как он успевает все: бежит по дороге с железной решеткой на голове, чтобы поскорее перекрыть путь на соседнее поле своим коровам, тут же прыгает в машину и несется на собрание Шинн Фейн, оттуда – в Дублин в госархив (выискивать документы о своем любимом восстании или же о местной истории графства Каван в прошлом веке), оттуда – ремонтировать шиннфейновский офис у себя на месте (практически он единственный, кто все там восстановил и отделал своими руками!), оттуда – на рынок продавать одну из своих коров…

Глядя на чудачества Фрэнка, я думала, что он старый холостяк (какая нормальная женщина потерпит такой образ жизни?). Оказалось, что и не потерпела… Фрэнк долго жил в Англии, как многие молодые ирландцы в 70-е годы, когда дома совсем не было работы; работал на стройках (по его словам, все английские дороги и туннели построены парнями из Донегала) и шофером…Женился поздно, на англичанке, у которой было романтическое видение ирландского республиканизма. Увы, при столкновению с суровой ирландской реальностью жизни на заброшенный ферме лондонская дамочка быстро взвыла. Успев родить за 5 лет 4 детей (старшую дочку они звали Элеонора – в честь дочери Маркса!) , она подхватила их всех и увезла с собой в Англию.. Фрэнк очень переживал из-за этого, но не подавал виду. Он никогда ни слова плохого не говорил о своей жене. Только вспоминал о том, как при ссорах он громко говорил ей: