Ирина Маленко - Совьетика

Последнее, что я помню из жизни в нашем общежитии – это прощание с моими друзьями-иностранцами. Оно было грустным вдвойне, потому что шанс, что мы действительно никогда больше в жизни не увидимся, был в данном случае намного больше.

Я со слезами простилась с Хабибой, за день до этого – с Фатимой, потом еще с несколькими однокурсниками. С Мамаду я не прощалась, потому что ему оставался в Москве еще год, и даже если бы я не поступила в аспирантуру, я бы все равно приезжала его навещать. Тадессе на прощание важно пообещал присылать мне открытки к 7ноября. Ни одной открытки от него я с тех пор так и не получила…

С Саидом мы не прощались – ни я, ни он не хотели этого. Последний раз я видела его в окно общежития – его сутуловатую спину, когда он с чемоданами влезал в такси… Я с трудом сдержала желание запустить по этой спине с 7 этажа сырой картофелиной поувесистее. Уверена, что он был счастлив, что наконец уезжает «от этих русских дикарей»!…

… Я возвращалась домой из Москвы в тот день с вещами, на последней электричке. Сначала вагон был переполнен, – так, что даже стоять было почти негде. Тем сильнее раздражало, что в самой середине вагона оттаптывали ноги пассажирам пьяные, обросшие типы уголовного вида, крутившие громко, на весь вагон, какие-то свои, блатные записи на магнитофоне. И никто уже слова им сказать не смел. Я еще «не врубилась в перестройку» – и когда один из хамов, только что, видимо, вышедших на свободу из мест не столь отдаленных по какой-нибудь амнистии для «врагов народа», толкнул меня, я толкнула его в ответ. Он что-то зарычал, а толпа с ужасом посмотрела на меня, как будто это я сделала что-то из ряда вон выходящее.

Но я так ничего и не поняла. Потому что считала, что продолжаю жить в нормальном мире. Я не поняла, почему вагон начал постепенно, но быстро освобождаться и освободился к тому времени, когда мы подьезжали к моему городу, уже до такой степени, что во всем вагоне осталась только я да эти, как теперь модно выражаться, «отморозки». Я по-прежнему не боялась их. Я таких вообще раньше никогда даже на улице не видела. Мне не могло прийти в голову, что я еду в одном вагоне с будущими «хозяевами» нашей жизни. Слишком идиотским казалось такое даже предположить – что вот все эти нормальные люди, которых вокруг меня было настолько БОЛЬШЕ, просто так возьмут и уступят нашу с ними жизнь без боя всяким подонкам.

Возможно, у меня были бы большие неприятности – из серии тех, которые опять же сегодня никого у нас в России уже и не удивляют, и не возмущают. Но меня, по-прежнему ничего этого не подозревавшую, спас от них единсственный оставшийся в вагоне кроме меня и «блатняков» мужчина – не мужчина даже, а парнишка, лет 18-19, грузин с базара. Он подсел ко мне, сказал:

– Пусть думают, что я с Вами! – и начал учить меня грузинскому алфавиту и рассказывать мне, какой замечательный сын у него недавно родился. И мерзавцы не посмели к нам даже подойти.

… А ведя я даже и не поняла тогда, что меня надо было спасать! Я поняла это только спустя лет 5, когда вернулась в «свободную Россию»…

Распределили меня в родной город, что меня вполне устраивало: я все равно не собиралась на этом месте работы задерживаться, потому что твердо решила поступать осенью в аспирантуру. Даже в две сразу: в свой институт и в Институт Африки – хоть в одной из двух да повезет!

Это было последее в истории нашего института распределение, но этого мы тоже не знали тогда.

У меня оставался месяц до поступления на работу – не то, чтобы каникулы, но все-таки лучше, чем ничего… И тут у нас в городе как раз начался чемпионат страны по велоспорту!

Как я волновалась в преддверии новой встречи со спринтером Володей! Наверно, не меньше, если не больше, чем он сам перед стартом. Я не спала буквально всю ночь. Еще зимой, до отъезда в Голландию, я не без замирания в сердце взяла в справочной его домашний адрес в Одессе – естественно, он об этом и не подозревал!- а когда вернулась, послала ему по почте журнал о велоспорте, который я оттуда привезла.

Гонщики остановились на этот раз в небольшой гостинице при самом треке. Мы пришли на трек чересчур рано.

– Зайди, спроси получил ли он твой журнал! – посоветовала мама.

– Ой, мама, я не могу, мне неудобно!

Она толкала меня к двери, а я упиралась, пока наконец эта самая дверь не хлопнула, и оттуда не вышел среднего роста курчавый, как Пушкин, темноволосый курносый паренек, совсем еще пацан.

– Вы к кому? – спросил он.