Ирина Маленко - Совьетика

…Сейчас, с высоты прожитого, когда глядишь на то время, оно больше всего напоминает массовое сумасшествие. Когда вспоминаешь, как писатель Юлиан Семенов (это тот самый, который еще в начале 80-х был уверен, что «МакДональдс» – это фешенебельный ресторан, где подают настоящий кофе!) всерьез уверял, что стоит только начать платить за лечение нашим медикам, как они тут же, словно по мановению волшебной палочки, станут лучше лечить больных и ухаживать за ними… Как люди стояли в ночь (!) в очереди, чтобы попасть на выставку Ильи Глазунова, чтобы увидеть одну-единственную его «неслыханно смелую» (ага, после того, как вышла разнарядка свыше!) «Вечную Россию»… Как бросали работу и целыми коллективами днями сидели у телевизора, словно бандер-логи перед удавом Каа, слушая депутатов, упражнявшихся в красноречии… Как готовы были умереть за свежий номер коротичского «Огонька» (где он ныне, тот Коротич?…)

Стыдно. Ведь все мы были уже взрослые люди! А психология – как у Василия Алибабаевича: «Все побежали, и я побежал!»… Когда у нас в институте «впервые на арене» читалась лекция о «сталинских репрессиях» (сейчас я даже уже не помню, кем!), мы с Лидой тоже рванули на нее: ведь все говорили, что это будет нечто сногсшибательное. На лекцию мы, правда, не попали: в аудиторию набилось только народу, что мы даже в дверь войти не смогли. Люди свисали с лестниц, чуть ли не с потолка…Ну точно как бандер-логи! А кто сейчас помнит, как мы читали в перестроечной прессе, что «Черное море вот-вот взорвётся из-за наличия в нём сероводорода» и всерьез опасались этого, или какая истерия, какой психоз творились вокруг фильма Абуладзе «Покаяние»? Когда какая-то итальянская газета написала, что Ельцин алкоголик, все дружно возмущались такой наглой лжи. Ведь он лично пару раз доехал до работы на троллейбусе (или на метро) и даже сам зашел в 2 или в 3 магазина!…

…«Индивидуальной трудовой деятельностью» у нас в стране на моей памяти занимались всегда. Помню еще в своем детстве предшественников современных бизнесменов – алкашей, торговавших самодельными леденцами в электричках. Они обычно накидывали на себя в тамбуре не первой свежести белый халат, чтобы вызвать доверие к своей продукции – приготовленной неизвестно где, неизвестно кем и неизвестно из чего. И разносили «петушки на палочках» потом по вагонам, пропитым голосом нахваливая свой товар. Правда, ни разу не видела, чтобы его кто-то покупал. Государство и все государственное пользовалось в народе тогда таким доверием, что если был выбор между государством и частником, большинство людей предпочли бы первое. А уж в чем-в чем, а в леденцах выбор был.

Когда расплодившиеся как грибы кооперативы перестали быть дополнительной работой для многих, как предполагалось законом о кооперативах, а стали основной; когда они скупали на корню по дешевой государственной цене сырье для своей продукции, которую предлагали потом втридорога, и в магазинах из-за этого начались хронические приступы дефицита, невиданные ни при Брежневе, ни при Андропове,ни даже при Черненко; когда в великий и могучий русский язык вошло новое красивое слово – рэкетер, когда спортсмены-борцы все чаще и чаще становились бандитами; когда в стране ввели карточки – сначала на мыло, а потом на водку, даже слепому уже должно было стать ясно, что новоявленный Сусанин ведет нас куда-то не туда. Но интеллигенция вместо этого по-прежнему обвиняла во всем Сталина и Лигачева. А мы по-прежнему радовались жизни, танцевали на улицах на нововведенных праздниках, вроде Дня Города, пожирая непрожаренные кооперативные шашлыки, от которых запросто можно было подхватить сальмонеллез, да пели песенки Вити Цоя про алюминиевые огурцы… Что от нас и требовалось.

Перестройка в отдельном взятом вузе началась с назначения нового ректора- вальяжного седеющего красавца в импортном плаще. В стенах института он появлялся редко, и каждое такое появление было настолько событием, что сбегалсь студентки – на него полюбоваться.

– Он так похож на молодого Рейгана!- вздыхала, еще не зная о его политических пристрастиях, Лида.

Старый ректор действительно был уже очень пожилым. По слухам, он дружил с Громыко. После «ветра перемен» я видела его в институте только один раз. Никто с ним не здоровался, все разбегались от него как от прокаженного – хотя его просто отправили на пенсию по возрасту, а не за какие-то проступки. Когда я сказала пожилому человеку: «Здравствуйте!» и открыла перед ним дверь, он чуть не прослезился. Мне было его очень жалко.